Александр Вампалов
Вампилова занимает не принятие героического решения, а повседневность, этот героизм окружающая.
Редко кто из пишущих о стройках обходится без презрительного упоминания о слабаках, дезертирах, летунах. Однако Вампилов видит в этом не только самоочевидное свидетельство человеческой слабости своих героев, но и свидетельство скверной организации производства, отсутствие внимания к человеку и заботы о нем. Он уже догадывается, что "иногда подвиг одного - преступление другого" (М. Жванецкий).
Одно дело, когда охота к перемене мест продиктована желанием "заботиться о себе, окружать себя вниманием, удобствами" ("Конец романа"), - здесь Вампилов беспощаден. Другое дело, когда тяготы быта порождены не объективными условиями, а бесхозяйственностью: "Что это? Мутный поток дезертирства? Кто эти люди? Хлюпики? Неженки? Маменькины сынки? Терпение, читатель, терпение... Люди сердятся за то, что вовремя не получают зарплату, за то, что в магазине нет товаров первой необходимости, что в Лесогорске нет яслей, детского сада, бани, за то, что в общежитиях пустуют красные уголки, не бывает газет, радио, а из настольных игр - одни карты" ("На пути к чунскому сокровищу").
Не жалует Вампилов и другую дежурную тему сибирской публицистики - трогательную неприспособленность романтических юнцов, умилению которыми отдал дань даже В. Распутин ("Я забыл спросить у Лешки"). Такой романтик у Вампилова скорее неумеха, чем поэт: "парень он, может, хороший, но здесь этого маловато... "
Однако расхождения с внутрисибирской журналистикой носят частный характер, более значительны расхождения с общей тенденцией публицистики тех лет.
Сибирь и покорение Сибири стали магистральными линиями литературы. Сейчас даже неловко перечислять имена авторов, отправлявших своих героев на сибирские стройки в поисках настоящей жизни. Стоит открыть подшивку "Юности", и мы увидим, что им окажется буквально каждый второй. Для городской молодежи европейской части страны Сибирь стала обетованным краем духовности, романтики, местом великих свершений, кузницей характеров, панацеей от любовных травм, служебных и семейных неурядиц, творческих бед.
Все эти темы мы встречаем и у Вампилова. Однако сейчас отчетливо видно, что то, о чем он писал, существенным образом отличалось от стереотипа. Вампилов сам родом из тех мест, куда литература отправляла своего героя на испытание.
Его очерки посвящены лесорубам, плотникам, бульдозеристам, экскаваторщикам, первопроходцам и покорителям тайги - словом, всем тем, о ком преимущественно пишут в то время. В обстоятельствах этих очерков присутствует вся полагающаяся ситуации героическая атрибутика: сибирский мороз, наледь на стенках палатки, где спят не раздеваясь, в бушлатах (в бушлатах, а не в телогрейках или ватниках!), гитара в задубевших мужских руках. Но человек предстает перед нами иным.
Герой Вампилова романтической сущностью своих поступков не озабочен, о переломном, "знаковом" характере своего поведения не подозревает, рефлектировать, преодолевать себя, менять в себе что-то не собирается.
На героев и ситуации, господствовавшие тогда в литературе, Вампилов смотрит по-иному, глазами человека, выросшего именно здесь, в Сибири. Для писателя, родившегося в Кутулике, "райцентре с головы до ног", этот край лишен экзотики, а его восприятие - романтической экзальтации. Усть-Илим, чуть позже ставший одним из песенных символов большой стройки, - для него всего лишь место конкретной служебной командировки. Его герой - ровесник каждого приезжего, ему понятно все, что манит искателей подвигов, но вместе с тем он не такой - его родина здесь:
"Хорошо родиться где-нибудь в Мелитополе, в безмятежном южном городе, провести детство в яблонях и полусне, коллекционировать марки, презирать девчонок, учиться играть на кларнете, стать пловцом-разрядником. Хорошо быть смешным и легкомысленным, <...> провалиться на экзаменах, побродить по другим городам, поссориться с приятелями, влюбиться, помрачнеть, задуматься, послать все к черту и вдруг уехать в Сибирь, на стройку. Хорошо ехать в Сибирь бывшим футболистом, ценителем сухих вин, остряком, сердцеедом. <...> Угадать в темную глухариную тайгу, в суровые морозы, к суровому бригадиру, выстоять, перековаться и зажить по-новому. Не жизнь, а роман!
Совсем другое дело, если ты родился в Сибири, вырос в Сибири, работаешь в Сибири. Да все это в одном и том же районе. И только, когда тебе пошел третий десяток, ты переехал в другое место. Это совсем другое дело" ("Белые города").
Вампилов был романтиком не менее любого приезжего, но его романтизм не географического, а социально-исторического толка: "Их детство осталось на дне моря... <...> Над островом сомкнулись зеленые волны Братского моря... Пацаны стали сбегать с уроков, угоняли лодки, бродили по свежим путям, вдыхали запах шпал - излюбленный запах бродяг и неудачников. Дорога еще строилась, а уже замышлялись побеги и путешествия" ("Белые города").
Детство, оставшееся на дне моря, - это завязь, центральный мотив "Прощания с Матерой". Радость обретения будущего Вампилов схватывает в непосредственной и еще, наверное, не до конца осознанной близости с трагедией утраты корней. Для его героев - молодых ребят предместья - предчувствие новой жизни: разлив моря, запах нагретых солнцем теплых шпал - сильнее ощущения потери прошлого, разрыва с почвой, того, что для стариков и старух Матеры станет равнозначным гибели. Самой возможности этого поворота литература в те годы еще не предполагала, но у Вампилова "в свернутом виде", в зачатке он уже присутствует.
Прозе семидесятых годов было свойственно крайнее разведение городских и деревенских начал. Если герой оказывался в процессе перехода из одного жизненного статуса в другой (как, например, герой Шукшина), то этот процесс протекал у него остро драматически и внутренне конфликтно.
Герой Вампилова - человек того самого райцентра, поселка городского типа, который "от деревни отстал, а к городу не пристал" - человек предместья. Ему внятен и "город без окраин" (это - название одного из очерков), и село, и стройка, которая это село сметет. Герой Вампилова - человек предместья - входит в городское бытие легко и свободно, сохраняя всю полноту жизненных ощущений; ни ломать свой внутренний мир, ни чувствовать себя противопоставленным городу ему не приходится.
Вот эта неприуроченность человека к той или иной литературной проблематике, противопоставленность любой господствующей тенденции, хотя бы и в рамках самой тенденции, желание всерьез задуматься над провозглашаемыми ценностями, а следовательно, отнестись к ним скептически, непредвзятый взгляд на человека рождается у Вампилова в прозе, в самых низких рабочих ее жанрах (очерках, публицистических заметках, фельетонах), и представляется одним из важных завоеваний Вампилова как художника. И в то же время художник не существует вне тех проблем, которые ставит, обсуждает, решает для себя его время. Вне их не существует и Вампилов.
Получившая такое широкое хождение мысль о том, что определяющим моментом творчества Вампилова является предместная провинциальная "прописка" его героев и его творчества в целом, вызывает недоумение хотя бы потому, что во времена работы писателя "городской" и "деревенской" прозы ни как литературных феноменов, ни как противопоставленных критико-литературоведческих категорий попросту не существовало.
Вырос Вампилов, как верно заметил Л. Аннинский, не из "почвы", а из молодежной прозы шестидесятых годов, из литературной атмосферы, в которой проблемы города и деревни были иными.
Деревенская тема если и присутствует в литературе шестидесятых, то в совершенно ином обличье: село, как и дальняя стройка, сейнер, шахта, выступает в качестве момента испытания личности молодого человека. В конце пятидесятых годов было введено обязательное распределение для выпускников вузов страны, так что и молодая сельская учительница, и юный деревенский врач были фигурами, продиктованными литературе жизнью.
На одном полюсе литературы в решении этой проблематики стояло легкое, не замутненное рассуждениями исполнение долга, легкое, бесконфликтное врастание молодого специалиста в новую жизненную стихию (или сложное и мучительное переламывание себя), на другом - драматическое расхождение между долгом и чувством, кончавшееся предательством долга.
Интересно и важно отметить, что "положительное" разрешение ситуации имело, как минимум, две вполне актуальные и жизненные поведенческие модели. Одна из них, преобладающая, рассказывала о том, как молодой герой уезжал из города (центра) в далекий край и обретал там цель жизни, веру в себя, личное счастье, - словом, становился человеком по всем статьям. Другая модель, менее распространенная и принадлежавшая, главным образом, лирической исповедальной прозе, состояла в том, что молодой человек, испытав себя в трудностях, проэкспериментировав над собой в пустыне, тундре, тайге, в глухой деревне, преодолев себя, был волен, вернее, получал право выбирать любое решение, и его возвращение в город декларировалось и отстаивалось литературой как незыблемое право выбора.
Так, у В. Аксенова молодой врач ("Самсон и Самсониха"), стиляга и пижон по самоощущению и образу мыслей, направленный в деревню, превозмог все: и отчаянную деревенскую скуку, и странное для горожанина ощущение, что жизнь после работы оканчивается, а не набирает силу; и необходимость знать в лицо и по состоянию здоровья половину жителей деревни, и неизбежность узнать таким образом всех остальных; он вкусил страх ответственности и упоение сложными операциями, приспособился к тихой покорности сельской жизни, наконец, полюбил девушку и сам стал любим. И все это старательное душевное строительство полетело насмарку в тог момент, когда молодой врач получил приглашение на работу в столичный - питерский - исследовательский институт.
Понимание своей скромной, но нужной людям деятельности, тщательно взращенные терпение и смирение мгновенно улетучились перед могучим зовом того, о чем человек мечтал на самом деле - перед жаждой самореализации. Город здесь выступал как особая сфера интенсивной духовной и душевной жизни, работа - как цепь непокоренных и жаждущих покорения вершин. Натура (и в значительной мере натура автора) взяла верх над тщательно взлелеянной в сознании героя (и автора) ценностной установкой.
У раннего Вампилова есть небольшая одноактная пьеса "Дом окнами в поле", опубликованная в журнале "Театр" в 1964 году под рубрикой "Народный театр". Пьеса эта настолько незамысловата и наивна, что похоже, будто автор подхватывает худшие из благодушных вариантов темы "выпускник и село". И вероятно, это действительно так. Но даже худший из общепринятых вариантов у писателя свой - вампиловский.
Добродушный, вялый, флегматичный учитель географии, отработав свои три года в сельской школе, обходит на прощанье односельчан и в последнем доме - доме окнами в поле во время затянувшегося объяснения с хозяйкой - милой одинокой женщиной - задумывается, а стоит ли ему вообще уезжать.
Конечно, основное драматургическое пространство пьесы занимает любовная игра: между героями когда-то вспыхнула искра симпатии, и сейчас, во время прощания, она либо потухнет навсегда, либо разгорится с новой силой. Женщина ведет игру искусно и непреклонно, увалень-учитель охотно ей подчиняется.
Тема человек и долг, горожанин и село присутствует здесь: она жестко обусловлена ситуацией - учитель приезжий, ему надо сделать выбор: уехать или остаться. И это вызывает у героини пьесы особенно ревнивое чувство: ей надо победить не соперницу, а умонастроение, принцип жизнестроительства:
Астафьева. Уезжайте, что вам здесь делать? Кого вам здесь любить, с кем разговаривать?! Отбыли свое - и уезжайте! Уезжайте в свой чудесный город! Он по вас скучает! Давно! И как только он там, горемычный, без вас? Я да же не знаю <...> Вы проспали, все три года спали - и про стыли! И видели во сне огни ваши голубые и проспекты! Что я не знаю! Вы ходите там по мокрым улицам, все молодые, все гордые, и никто не знает, о чем вы думаете А здесь поле и лес, здесь все понятно, и вы - спите И сейчас вы спите.
Однако к своему удивлению автор обнаруживает в ситуации отсутствие острой идейной проблематики: желание героя упасть в расставленные сети прямо пропорционально напору соблазнительницы, а изначально-незыблемые социально-нравственные ценности явно микшируются, отходят на второй план. Вампилов обнаруживает, что проблема сама по себе ничего не значит, вроде бы не существует, и более того, в зависимости от запала участников в ситуации легко меняются ценностные знаки.
Третьяков. Летом в городе душно
Астафьева. Зато - весело!
Третьяков. Летом город пуст
Астафьева. В городе много развлечений!
Третьяков. Ничего нового не придумали
Все то, что для прозы шестидесятых годов обладало совершенно однозначной ценностью, у Вампилова оказалось не абсолютной, а весьма относительной величиной: "дураков полно по ту и по другую сторону порога"
* * *
Вампилов начал не с публицистики, как это обычно бывает, а с беллетристики, с прозы сочной, яркой, на первых порах юмористической. В беллетристике он тяготеет к откровенно гротесковым формам, к острой сюжетике, локальным краскам
Излюбленная фабульная схема Вампилова-прозаика - анекдот, излюбленный прием - парадокс: "Парадокс как точное средство мышления, как самое яркое и краткое выражение сущности нормального обычного", - так определял он сам парадокс в коротеньком эссе об О'Генри, написанном к столетнему юбилею классика, в единственном более или менее развернутом свидетельстве своих литературных пристрастий.
О'Генри для иркутских литераторов был лицом неслучайным, им увлекались не меньше, чем Хемингуэем и Ремарком. Образ бродяжки Сопи кочует по очеркам В. Шугаева и Ю. Скопа.
В ранней своей прозе А. Вампилов действительно наследует поэтику сюжетного парадокса О'Генри. Но подражателем О'Генри его не назовешь: он применяет формы поэтики О'Генри к живому современному материалу в собственных индивидуальных целях.
Сразу же бросается в глаза то, что рассказы Вампилова в большинстве случаев можно свести к одному сюжетному шагу, к одной четкой событийной формуле "казалось - оказалось": Катенька Иголкина засекла пламенный взгляд поклонника, оказалось, он был направлен на кассу соседнего магазина; молодые люди почувствовали неожиданную благосклонность очаровательной незнакомки, оказалось, она таким образом мстила своему возлюбленному, незадачливый ловелас, оказывается, уже ухаживал однажды за предметом своей симпатии; молодой человек, с мучительным нетерпением ожидающий женщину, оказывается, поджидает продавщицу пивного ларька; актер-жених, изнывая от смущения, разыгрывающий перед мамашенькой своей невесты негодяя, оказывается обласкан ею именно в этом своем качестве; парень и девушка, со вкусом обхамившие друг друга у будки холодного сапожника, оказались влюбленными, чей роман развивался по телефону; шахматисты, коротающие жаркий полдень в злословии о некой курортнице, оказывается, оба поджидают именно ее в надежде поухаживать за ней; студент, покоривший преподавателя вниманием к его предмету, оказывается, просто любит смотреть в одну точку... и так далее и тому подобное.
Вампилов как бы проверяет художественную действительность на прочность, проверяет, что она может дать, что вынести, какой гранью вспыхнуть, что могут означать ее немыслимые кульбиты.
Вампилов создает свою собственную художественную действительность, не похожую на повседневность и в то же время во многом отличающуюся и от той, которую предпочитает господствующая в эти годы литературная манера.
Литература этого периода высоко ценила тонкость психологического рисунка, стремление раскрыть глубины человеческого характера и психики. Акварельная палитра, настроение и подтекст, проникновенность и поэтичность в изображении самой обыденной повседневности обретали в ней важное значение.
Новый молодой герой с наслаждением исповедовался и в то же время был мучительно, по-юношески, застенчив, раним и надменен. Герой одной из прошумевших в те годы повестей ("Хроника времен Виктора Подгурского" Анатолия Гладилина) даже шнурки на ботинках завязывал, когда