Александр Вампалов
Все это, в конечном итоге, было бы терпимо и могло бы считаться периодом профессиональной адаптации, периодом, который автор, внешне, во всяком случае, переносил без надрыва, с терпением и верой в свою звезду: "Да, меня не ставят, но это пока. Будут ставить, куда они денутся"93, если бы не "Утиная охота". Она еще нигде не была опубликована.
После окончания "Утиной охоты" Вампилов лишь "приводит в порядок", дорабатывает то "Прощание в июне", то "Старшего сына", то "Провинциальные анекдоты". Нужно было приниматься за новую большую работу. А между тем природа дарования драматурга, личность писателя были таковы, что "непонятность" мучила отнюдь не его гордыню, но творческое самосознание. Поэтическое высказывание Маяковского:
|
Я хочу быть понят моей страной, А не буду понят что ж. По родной стране пройду стороной, Как проходит косой дождь... ("Домой", 1926) |
было внятно Вампилову лишь первой своей строкой и означало единственно возможную форму творческого существования.
Непонятность "Утиной охоты" оборачивалась не заурядной неудачей (мало ли в жизни каждого литератора произведений, которые по тем или иным причинам остаются в столе), она оборачивалась творческой драмой.
Кристально чистый человек и, может быть, чуть наивный художник, он, Вампилов, с такого рода поражением не мог, не хотел смириться. Он не постарался оставить, забыть "Утиную охоту", отложить ее до лучших времен в надежде, что время само придет к ней.
Нет, он начинает новую пьесу с явным и осознанным желанием сделать ее внятной для окружающих, понять и исправить "ошибки" предыдущей, по возможности сохранив дорогую для себя тему и нравственную проблематику.
В "Чулимске" легко различима зависимость от "Утиной охоты": в Шаманове ощущаются черты образа Зилова, в решении темы - попытка выпрямить перспективу нравственных исканий героя и внести авторскую определенность в финал.
"Чулимск" действительно был пересмотром художественных принципов "Утиной охоты", но пересмотр этот коснулся не только "выпрямления" нравственных исканий героя, но и глубинных структур пьесы. Вампилов обращается к тем же нравственным коллизиям, что лежали в основе "Утиной охоты", но отказывается от принципа ее миростроения, от ее художественной организации.
Надбытовые, сложные, подчас ему самому не ясные до конца драматургические формы "Утиной охоты" Вампилов заменяет в "Чулимске" простым художественным миром, прямой развертки острофабульным сюжетом, новый сложный, не выявленный в действии конфликт своей предыдущей пьесы - открытым, подчеркнуто драматизованным жизненным столкновением героев; внутреннюю противоречивость финала - неколебимостью нравственного выбора Шаманова.
Открытия, да и сама суть "Утиной охоты" не были понятны даже самым доброжелательным и близким друзьям Вампилова94.
"Утиную охоту" обвиняли в неопределенности социальных акцентов, в "неприуроченности", нехарактерности и нетипичности ее центрального героя, в том, что автор уходит от прямых оценок своих героев и событий, происходящих с ними. Мучительные попытки пустить Зилова по разряду пьяниц, а "Утиную охоту" - по графе "борьба а пьянством" казались счастливой находкой не только "внешней" критике, но и дружескому кругу. В 1972 году "Указ о борьбе с пьянством", казалось, был просто ниспослан свыше для реабилитации пьесы. "Не так давно много разговоров шло про "Утиную охоту", ругали автора за главного героя, дескать, пьяница и т.п. А через два года появился Указ о борьбе с пьянством, и пьеса Вампилова теперь может рассматриваться уже с новой точки зрения". (Протокол заседания редколлегии альманаха "Сибирь" от 28 июня 1972 г.)
Если бы дело обстояло так просто, то постановления и меры по борьбе с пьянством 1985-1986 годов должны были бы просто вынести "Утиную охоту" на гребень репертуара.
Поэтика "Утиной охоты" открывала или напоминала, что драматургия существует не только в жизненных столкновениях героев, но что и сама жизнь человека может быть источником драматизма, она возводила бытие отдельного человека в факт драматургии; открывала некий новый способ драматического повествования, изображая жизнь человека не как цепь столкновений, а как процесс жизни; обнаруживала драматическое начало не только в схватках человека с окружающим миром, но и в ходе осознания им жизни, в саморефлексии и убеждала, что передать это в драматургии так же возможно, как и в лирике, и эпосе. Поэтика "Утиной охоты" ослабляла и уводила из внешнего действия все то, что еще недавно составляло динамику, интенсивность и сущность драмы: столкновения героев, остросюжетные повороты, открытые конфликты.
Все усилия своего театра драматург обращает здесь на раскрытие процессов, происходящих в духовном мире человека. И чтобы добиться своей цели, Вампилов выводит на первый план то, что прежде составляло скрытые, подспудные, подводные механизмы драматического действия, он как бы обнажает его импульсы. Первостепенную роль в "Утиной охоте" начинают играть не сами события, в результате которых возникают те или иные чувства, а чувства, рождающие события. Суд над героем, который предполагает по своей родовой природе драма, здесь подавлен напряжением лирической исповеди. Истинный сюжет "Утиной охоты" непересказуем, как сюжет лирического стихотворения, он вне событий. Своеобразная трехуровневая структура пьесы создает особый драматизм, особую драматическую стихию, в которой события не берут верха над сущностными вопросами бытия, хотя пьеса разыгрывается в самых привычных житейских и драматургических коллизиях. В "Утиной охоте" не было художественных открытий в привычном смысле слова, не было каких-то особых новых приемов драматургического письма, но вся она, весь ее художественный мир несли в себе нечто сущностно новое. Драматизм "Утиной охоты" был драматизмом осознания. Драматизм "Чулимска" был основан на событиях внешней реальной жизни.
Вампилов вновь рассказывает историю человека, жизнь которого надломилась, дала течь, крен, но рассказывает ее совершенно по-другому.
"Чулимск" в своей глубинной сути начинается там, где кончается "Охота". Кажется, нет "шва", нет сюжетного поворота или образа "Утиной охоты", который бы не был перепроверен, переписан в "Чулимске". Здесь и любовный треугольник, и "производственная тема", даже герои фона соизмеримы с персонажами "Утиной охоты".
Последний вампиловский герой, как и самый первый персонаж его самого первого газетного задания, - юрист. Там, в 1959 году, будущий юрист, двадцатилетний парень из Братска, студент юридического факультета, бригадмилец Владимир Бутырин. Здесь его повзрослевший и постаревший сверстник - следователь Владимир Шаманов95, тридцати двух лет от роду, там, в газете, на заре туманной юности и герой, и автор были твердо уверены, что "нельзя запугать человека, убежденного в правоте своего дела".
Здесь и герой, и автор столь категоричного утверждения поостереглись бы: можно и запугать, и сломить - можно. Здесь перед нами - руины человека, убежденного в правоте своего дела.
Шаманов, как и Зилов, ровесник автора, и его жизненный опыт соизмерим с авторским96 и повторяет собой его, он "обогащен" опытом поражения.
Впрочем, изменился не только авторский жизненный опыт, изменилось время. Вопрос о выборе жизненного пути был решен помимо индивидуальных нравственных исканий, он был решен применительно к обществу в целом. "Человек с трещинкой в голосе" в социальной жизни оказался потеснен "человеком со стороны", тоже молодым, тоже новым, но другим. "Человеку со стороны", (которому, как и Шаманову, тридцать два года), тоже, разумеется, были свойственны нравственные муки, но они измерялись в других величинах - в сотнях тысяч тонн литья, пудах зерна и миллионах рублей. Наступило время, когда производственные заботы оказались не только фоном, но и смыслом драматического действия. Производственная драма прокладывала себе путь, шокируя и раздражая, но и покоряя, где числом, где уменьем.
Уступая место деловому человеку, герой, сформировавшийся в начале шестидесятых годов, обнаруживал, что попал в другую пьесу, в другой контекст, "где молчат и где гибнут от своего и чужого молчания" (В. Гаевский), в пьесу, где вопрос "не начать ли опускаться" был едва ли не запоздалым.
|
Я равнодушию учусь, то выучу урок, то забываю. Я равнодушием лечусь, три раза в день по капле принимаю. <...> Я равнодушию учусь: глядите в оба. Вовсю стараюсь, мельтешусь, трудна учеба. (А. Володин) |
Это были проблемы жизнестроительства, они могли бы стать эпиграфом к образу Шаманова.
В молодости Шаманов "был совсем другим человеком" - "процветающим", счастливо преуспевающим и в личной жизни, и по службе. "Жена была чья-то там дочь и очень красивая", "разъезжал в собственной машине", "у него было все... он далеко бы пошел, если бы не свалял дурака... " Герой относился к разряду людей, неприятности у которых бывают редко, и уж совсем редко - с их собственного попустительства. И вот Шаманов - молодой, удачливый, уверенный в себе работник юстиции - столкнулся с беззаконием: захотел и не смог посадить "чьего-то там сынка", наехавшего на человека. Напомним, что "Прошлым летом в Чулимске" писалась не по следам XXVII съезда, не по выступлениям "Литературной газеты" 1985-1986 годов, а в 1970 году.
Герой сопротивлялся страстно, отчаянно, искренне, вплоть до полной перемены жизненного статуса: "Он уперся как бык... не знаю уж, кем он себя вообразил, но он тронулся, это точно", - комментировала впоследствии его поведение "неглупая, но подлая баба" Лариса с дребезжащей коронкой во рту, городская приятельница Зинаиды Кашкиной. И тем не менее герой вынужден был уступить. В отличие от Кольки Колесова, от Зилова, в отличие от длинного ряда подобных героев русской литературы Шаманов не разочаровался, не охладел, не надорвался, не предал, а сдался. Сдался под давлением обстоятельств. В сдаче тоже есть свои тонкости. Шаманов сдался не логически, просчитав все варианты и выбрав спасительный, а эмоционально: плюнул на все и ушел. "Ушел от жены, нигде не показывался, одеваться стал кое-как, короче, совсем опустился". Уехал из большого города, поселился в крохотном заштатном не то городишке, не то поселке, не в знак романтического протеста, а просто "некуда было податься". Днем он исполняет здесь немудреные обязанности следователя районной милиции, а ночью - "аптекаршиного хахаля". В отличие от Зилова, Шаманова к его сумеречному состоянию привела не цепь компромиссов и безволие, а качества личности чисто противоположные: действия в высшей степени неконформистские, активные, гражданственные, мужественные, жажда деятельности и справедливости.
Мы не знаем, был ли в жизни Зилова какой-то момент, переломивший его судьбу. Момент перелома в жизни Шаманова четко фиксирован, более того, не введенный в прямое действие, он подробно описан и тщательно объективирован. Со слов городской Ларисы, о нем рассказывает Кашкина, и, наконец, Шаманов сам подтверждает правильность изложенных событий.
Превращение Зилова в "Утиной охоте" воплощалось особым образом: его суть, его своеобразие как бы рождалось из соотношения фактов и атмосферы действия. Драматург лишь давал нам ощутить трагедию внутреннего мира героя, но не объяснял причин, ее породивших.
В случае с Шамановым он все объясняет. Конструкция "Чулимска" по отношению к "Утиной охоте" напоминает архитектуру Центра Помпиду, все служебные коммуникации которого были выведены наружу. Так и здесь. Все, что составляло надрывный хаос зиловского импульсивного мира, в "Утиной охоте" было утоплено в сложно и прихотливо организованной структуре пьесы. В случае с Шамановым автор предельно конкретно объясняет природу, характер и особенности состояния героя.
Рассказанная Кашкиной история, казалось бы, являла одного человека, а поведение Шаманова в настоящем - другого, едва ли не однофамильца. Однако нравственный облик прежнего Шаманова довольно отчетливо просвечивал в поведении героя. Заторможенность нового Шаманова время от времени прорывалась.
В сплошном месиве внешнего безволия мелькали подтянутость, энергичность, деятельность прежних лет. Даже в своем раскислом полусне он подсознательно собран: "Когда будет машина? Мне все равно, но если ехать, значит нечего тянуть резину". Даже в своей дремотности герой, как ни странно, постоянно кому-то или чему-то противостоит: Зинаиде ли, любопытному коллеге, Пашке, и самое главное, даже Валентине.
В "Чулимске" ощутима социальная детерминированность, социальная определенность драмы героя, но гораздо меньше, чем в "Утиной охоте", ощутима тайна характера. В "Чулимске" речь идет не о процессе распада личности, а о его результате. Герой сознательно отводит себе место у самой черты физического существования, почти у границы небытия. В сущности, и счастливая метаморфоза происходит с ним после того, как он заглянул в глаза смерти, после попытки самоубийства Пашкиными руками. Если Зилова постепенно охватывало путающее его самого открытие: "Что со мной делается... <...> Неужели у меня нет сердца?" - то Шамановым владеет состояние гораздо более полное по степени осуществленности: "Я ни-че-го не хочу. Абсолютно ничего. Единственное мое желание - это чтобы меня оставили в покое". Степень духовного паралича, сковавшего героя, здесь, в "Чулимске", гораздо более высока, чем та, которая была обнаружена у Зилова, но образ героя, созданный драматургом в "Чулимске", воспринимается с гораздо большей долей социального оптимизма потому что драматург Компенсирует глубину шамановского падения, с одной стороны, тем, что оно было вынужденным, насильственным, серой оказался жертвой обстоятельств, с другой стороны тем, что оно была временным, - возрождение Шаманова происходит на наших глазах, и оно не оставляет сомнения в своей бесповоротности.
Выстраивая образ Шаманова, в начале пьесы Вампилов рисует полную и медицински точную картину абулии - патологического отсутствия воли. Руки, ноги, все тело, мысли кажутся герою чужими, ему ничего не хочется, им владеет непреодолимая физическая лень, ему неприятно, почти трудно передвигаться, шевелиться, он сонлив, забывчив (не сдать пистолет после работы, оставить его в чужой постели, отдать его в руки взвинченному юнцу для человека, фактически жизнь положившего на соблюдение законности, - цепь проступков, равносильных внутреннему концу света и свидетельствующих о метаморфозе героя больше, чем неотутюженный костюм или вялая пластика). Он не замечает, что ест, что пьет, ему лень додуматься даже до стакана вина; напомнят о существовании спиртного хорошо, примет порцию, не напомнят - и не надо; он плохо различает людей, во всяком случае, не до конца отдает себе отчет, кто перед ним: старику-эвенку, еле-еле говорящему по-русски и явно Неграмотному, он может безукоризненно вежливо и бесстрастно посоветовать углубиться в архивы; Валентину, чья влюбленность мозолит окружающим глаза, замечает лишь как стакан вина - с подачи собеседника: там Хороших обратила его внимание на вино, в надежде, что следователь приструнит мужа-выпивоху, тут невидимый болтливый телефонный собеседник вынуждает Шаманова обратить внимание на Валентину: "Девушка?.. Да, интересно... по-моему, да... Здешняя. Да, как ни странно... Успокойся, старина. Ты ей в отцы годишься... Ты прав: еще совсем зеленая... И наш разговор ее смущает... " Однако, разговорившись с девушкой и признавшись ей, что "видит ее целый год и только сейчас разглядел по-настоящему"97, Шаманов тем не менее ее совершенно не видит. Шаманов воспринимает Валентину так, что нет ни грана ощущения, будто перед ним живая, конкретная и, может быть, в чем-то особенная девушка.
В сцене у