Партии и партийные системы в российской истории
В ту же ночь в солдатской секции Петросовета был составлен и на следующий день опубликован «Приказ № 1», фактически выведший всю армию из-под начала командиров — офицеров и подчинивший Петроградский гарнизон Петросовету. С крушением монархии рушилась и старая кадровая армия (к концу войны в русскую армию было отмобилизовано около 15 млн человек), обусловив тем самым изначально бессилие формирующейся власти либералов.
В ночь с 1 на 2 марта думский Временный комитет приступил к формированию Временного правительства. Последнее не могло было быть сделано без санкции Исполкома Петроградского Совета, руководство которого в соглашении с думцами видело некую легитимистскую основу их последующей деятельности и санкционировало предложенный состав правительства. В него вошли 12 человек, в том числе — 6 кадетов, трудовик А. Ф. Керенский, остальные — октябристы и близкие к ним. Главой правительства и министром внутренних дел стал бывший руководитель Земгора кн. Г. Е. Львов, членами кабинета — П. Н. Милюков (МИД), А. И. Гучков (военный министр), А. И. Коновалов (торговли и промышленности), А. И. Шингарев (земледелия), А. Ф. Керенский (юстиции) и т. д. Управляющим делами был назначен кадет В. Д. Набоков. Кадеты определили и состав юридического совещания, созданного из семи человек в марте 1917 г. для экспертизы законопроектов Временного правительства; возглавил его кадет Ф. Ф. Кокошкин, известный юрист-государствовед.
Таким образом, российские либералы не сумели предупредить социальный взрыв. И когда он произошел, либералы попытались ввести его в «спокойное» политическое русло, восполнив вакуум легитимной власти, образовавшийся в связи с ликвидацией самодержавия. Но при этом, как заметил П. Н. Милюков, возникло одно из самых главных «противоречий» февраля: нереволюционным либеральным партиям, стремившимся в основном к реформам и более успешному ведению войны, пришлось сначала «низлагать монархию», а потом, сформировав либеральное правительство, «все более подчиняться целям социализма» в лице другого института публичной власти — Петроградского совета, без санкции которого новое правительство мало что могло предпринять. П. Н. Милюков сделал вывод, предвосхитивший многие современные оценки: оба учреждения парализовали друг друга и вряд ли их сосуществование можно было назвать «двоевластием», скорее «безвластием», чреватым и для революции, и для страны в целом.
Тем более, что одновременно происходили процессы, вообще характерные для революционных изломов: резко усилилась роль партий и общественных, инициативных организаций (различных самочинных комитетов), расширилось политическое пространство их деятельности, а также широких масс с ориентацией на непарламентские, силовые методы борьбы и, наоборот, сужалась легитимная основа их действий. Разного рода «резолюции», как заметил позже один из эсеровских идеологов А. А. Минин, заменили «павший закон».
Безусловно, Временное правительство пыталось влиять на ход событий. Были провозглашены широкие демократические реформы: политические права и свободы, политическая амнистия, отмена сословий, национальных и религиозных ограничений, смертной казни, упразднялась цензура, полиция, каторга. В мае—июне 1917 г. была проведена земская реформа и первые в России всеобщие (бессословные) выборы в городские думы, приступившие к разработке новой муниципальной политики и демократических методов ее реализации (например, работа разноплановых представительных миссий по профилю, совместные заседания с представителями местных Советов и т. д.). И вообще деятельность избранных демократическим путем местных самоуправлений в течение почти всего 1917 г. являла собой попытку, во многом спонтанную, реализовать в своих регионах модель социального государства, которое, отказываясь от жесткой идеологически-административной опеки граждан, начинало вырабатывать по отношению к ним определенные социальные обязательства: равные гражданские права, гарантии от безработицы, государственная опека образования, здравоохранения, культуры и т. д.
В марте 1917 г. в собственность государства перешли кабинетские и удельные земли, в апреле были созданы для подготовки реформы земельные и продовольственные комитеты, фабзавкомы («для классового мира»). Затем были сформированы Экономический совет и Главный экономический комитет для государственного регулирования и стабилизации экономики, а также целый ряд министерств: труда, продовольствия, призрения и т. д. Но основные реформы откладывались до Учредительного собрания, созыв которого во многом увязывался с моментом окончания войны и которое должно было законодательно закрепить новый политический строй России.
Его конституционная неоформленность, а также неустойчивый, переходный тип социальной структуры общества, еще более дестабилизированной февральскими событиями, резко осложнили проблему политического выбора для российских партий. Одно очевидно: после февраля все партии полевели, а монархические партии и организации, по существу, прекратили политическую деятельность. Правый фланг демократического лагеря заняли кадеты, превратившиеся в «правительственную» партию. Партия октябристов распалась еще в 1915 г. Попытки возродить ее в 1917 г. в виде республиканско-демократической (И. И. Дмитрюков, П. И. Путилов, Ю. П. Гессен, С. И. Соколовский и др.) и либерально-республиканской (А. И. Гучков, М. В. Родзянко, Н. В. Савич и др.) дальше разработки проектов программ не пошли. Видные октябристы (А. И. Гучков, М. В. Родзянко, И. В. Годнев) входили в первые составы Временного правительства, в основном поддерживая кадетскую платформу.
Кадетам удалось подойти к февральским событиям в качестве достаточно крупной общероссийской партии. Хотя официальных данных о своей численности в 1917 г. кадеты не публиковали, исследователи считают, что их было около 100 тысяч человек, а число организаций достигло 350 по стране. Они первыми из всех партий созвали после февраля свой седьмой съезд (25—28 марта); а всего за восемь месяцев революции провели четыре съезда: восьмой (9—12 мая), девятый (23—28 июля), десятый (14—16 октября).
Удалось кадетам, особенно в первые месяцы после революции, играть в известном смысле интегрирующую роль в сплочении «образованного меньшинства» России под эгидой демократизации ее политического строя. Значительную долю в составе кадетской партии в 1917 г. составляла именно интеллигенция. Так, из 66 членов Центрального Комитета, избранного на VIII съезде конституционно-демократической партии, примерно одну треть составляли профессора, а вместе с другими представителями интеллигенции — не менее двух третей. Данные о 122 председателях различных комитетов кадетской партии в 1917 г. свидетельствуют, что 101 из них принадлежали опять же к либеральной интеллигенции. И именно ее политическим идеалом являлось доведение России до Учредительного собрания «после Великого государственного переворота», как начала обеспечения «полного господства народной воли».
На VII съезде кадетской партии (25—28 марта 1917 г.), открытом старейшим ее членом кн. П. Д. Долгоруковым, был заслушан специальный доклад «О пересмотре политического отдела нашей программы», сделанный Ф. Ф. Кокошкиным. В нем не только содержалась новая редакция пункта 13-го программы, согласно которому Россия должна была быть демократической и парламентарной республикой, но и достаточно четко были сформулированы ближайшие партийные задачи. Это, прежде всего, обеспечение неприкосновенности начал гражданской свободы и гражданского равенства; реализация во всех сферах общественной жизни демократического принципа; наконец, «осуществление начал социальной справедливости», т. е. широких реформ, направленных на удовлетворение справедливых требований «трудящихся классов».
Все это означало, что кадеты вовсе не хотели, как это долго утверждалось, торпедировать реформы и чуть ли не оставить все по-старому. Они собирались провести и аграрную, и рабочую, и другие социальные реформы, но хотели это сделать постепенно, и на законном основании, т. е. через Учредительное собрание. Именно такой была их доктринальная установка как партии «правового порядка». Но была и прагматическая подоплека такой схемы действий: кадеты безусловно опасались, что глубокие социальные реформы, в том числе и аграрная, могли ослабить и без того уже разлагавшийся фронт. Они не были по существу ни против отчуждения в пользу крестьян помещичьей земли, ни против вообще вмешательства государства в «отношения экономически сильных» с целью «защиты экономически слабых», но боялись усиления революционной стихии и анархии. Проекты реформ залеживались в «земельных комитетах» и «Особых совещаниях», где нередко опытнейшие юристы спорили о букве закона, упуская существенное, а главное, теряя время, которого им историей было отпущено весьма немного.
Но поистине роковым для кадетов стало отношение их партии к войне и понимание роли ее исхода для судеб страны и революции. Несомненно, были серьезные причины приверженности кадетов лозунгу продолжения войны до победного конца. Они прежде всего исходили из того, что победа в войне поднимет престиж новой России на международной арене, а внутри страны усилит волну патриотизма, который можно будет обратить затем на ее возрождение. К тому же расчеты кадетских экономистов показывали, что Россия после трехлетней войны будет нуждаться в иностранных займах и инвестициях, получить которые у стран Антанты можно было бы только в случае участия в войне до конца. Кадеты по-прежнему отстаивали идею «вестернизации» России как в смысле ее политического устройства, так и экономической модернизации. Но при этом кадетские лидеры, в том числе и такая «крупная величина — умственная и политическая», как П. Н. Милюков, не учли всего размаха антивоенных настроений в стране, что народ вел войну «нехотя, из-под палки» и что в том восторженном сочувствии, с которым была встречена революция, сказалась надежда, что она приведет к скорому окончанию войны. Просчет был тем более опасным, что на фронте и в тылу большевиками велась соответствующая пропаганда, обещавшая немедленный мир в случае прихода их партии к власти.
Неуклонная линия Милюкова, министра иностранных дел Временного правительства, на продолжение войны стала причиной апрельского правительственного кризиса, в результате которого он вынужден был уйти в отставку. Но в целом партия на VIII съезде в мае 1917 г. зафиксировала свое согласие на правительственное сотрудничество с социалистами, провозгласив тактику «левого блока», воплотившегося в создании коалиционного кабинета 6 мая 1917 г. Однако данное правительство не стало «твердой властью» в связи с нерешительностью министров-социалистов и их зависимостью от Петроградского совета. И даже создание второго коалиционного правительства в июле 1917 г., главной особенностью которого, как считали сами кадеты, было то, что создавалось оно независимо от Советов, а его председателем стал социалист А. Ф. Керенский, не способствовало стабилизации обстановки, так отчаянно желаемой Партией народной свободы. Самое крупное расхождение кадетов с социалистами в правительстве, как подчеркнул на IX съезде кадетской партии член ЦК, проф. Новгородцев, состояло в том, что кадеты хотели «национального правительства, социалисты... партийного правительства». Более того, считая приемлемой работу с социалистами типа Плеханова, т. е. с теми, «кто по-настоящему» понимал, что «такое социализм», лидеры кадетов не могли принять компромисса с теми, для которых «дороже интернационал и класс, чем родина и нация». В специальном докладе об экономическом положении, сделанном членом ЦК А. А. Мануйловым на IX съезде (23— 28 июля 1917 г.), обращалось внимание на необходимость развития народного хозяйства на основе свободы личного почина и личной собственности, но при условии его государственного регулирования. При этом подчеркивалась невозможность перехода к социалистической организации народного хозяйства ввиду отсутствия на данный момент мощного экономического фундамента и всеобщей организованности. Основным призывом, с которым предложил обратиться к народу другой докладчик Н. М. Кишкин, был призыв «к жертве, к труду и порядку». Все основные социальные реформы с целью исключения каких-либо шагов, «грозящих вспышками гражданской войны», предлагалось отложить до Учредительного собрания, выборы в которое намечались первоначально на 17 сентября, а созыв его на 30 сентября.
Однако если в первые месяцы после революции подобные лозунги воспринимались как серьезная заявка на выработку продуманной политической стратегии, то в июле—августе их повторение скорее свидетельствовало не просто о догматизме, а об известном практическом бессилии либерального, а затем и либерально-социалистического состава Временного правительства. Реальная власть все более передвигалась от кадетов влево, одновременно ускользая и от ее легитимного носителя — Временного правительства.
В условиях политического отчуждения «верхов» и «низов», усиленного охватившим общество революционным возбуждением, все более возрастала роль социалистических партий и их доминирование в политическом спектре.
Стечение многих обстоятельств поставило в эти дни во главе революционных процессов блок, состоявший в значительной степени из социал-демократов (меньшевиков) и социалистов-революционеров. В рамках этого блока ведущее положение заняли не представители наиболее многочисленной эсеровской партии, а меньшевики, ставшие в постфевральские дни, по мнению многих исследователей, «партией ведущей идеологии». Именно у меньшевиков была разработана концепция такой революции задолго до того, как она произошла, а их лидеры теоретически и политически пытались обосновать смысл происходившего, решая при этом главный вопрос — о конфигурации власти в центре и на местах с точки зрения ее демократического содержания и в духе своих партийных идеологем.
Меньшевики обладали, по крайней мере так казалось в первые месяцы революции, достаточно убедительной идеологией; социалисты-революционеры были самой многочисленной на протяжении всего 1917 г. и наиболее «коренной», «почвенной» партией по своим программным постулатам. Численность ПСР определялась, по разным оценкам, от 400 тыс. до 1200 тыс. человек. Партия привлекала радикальной и понятной крестьянам аграрной программой, теорией «трудовизма», предусматривавшей особый, постепенный путь России к социальной модернизации после свершения революции, требованием федеративной республики. Принципиальное значение для выработки поведенческой линии ПСР в послефевральские дни имело определение характера происшедшей революции. По мнению эсеровских теоретиков, февральская революция не являлась ни социалистической, ни буржуазной. На III съезде ПСР (25 мая — 4 июня 1917 г.) она была названа народно-трудовой. Как отмечалось в выступлениях многих делегатов, февральская революция была совершена революционно-демократическими, либерально-демократическими и либерально-буржуазными кругами, т. е. она произошла под знаменем сплочения большинства российского общества против скомпрометировавшего себя царского режима. В. М. Чернов, несколько позднее возвращаясь к оценке тактики партии в те дни, в речи на IV съезде ПСР (ноябрь 1917 г.) обратил внимание на тот факт, что партия эсеров в отличие от социал-демократии (и большевиков, и меньшевиков), считавшей февральскую революцию буржуазно-демократической, не разделяла данной точки зрения. Строй, формировавшийся в подобной ситуации, должен был быть больше демократически-трудовым, чем демократически-буржуазным. С его формированием начинался переходный период между буржуазным укладом и будущим социалистическим устройством. После происшедшей революции эта трансформация должна была совершиться эволюционно, а не стать «эпохой максималистской социальной революции». Такая позиция, как отмечал В. М. Чернов, ставила эсеров в противоречие с социал-демократами: и большевиками, и меньшевиками. Одновременно она в значительной степени объясняла, с одной стороны, их нежелание брать власть целиком в свои руки, с другой — вхождение во Временное правительство. В течение марта-апреля 1917 г. эсеры дважды меняли свою позицию по вопросу об отношении к Временному правительству, сначала заявив о его поддержке и одобрив вхождение А. Ф. Керенского в кабинет, а затем оценив отрицательно возможность коалиции с ним. Однако под влиянием первого (апрельского) правительственного кризиса было признано