Xreferat.com » Рефераты по медицине и здоровью » Жизнь и творчество Н.И. Пирогова

Жизнь и творчество Н.И. Пирогова

к пироговскому атласу азиатской холеры сохранились до наших дней. Получивший их от вдовы профессора С. С. Бот­кина и передавший в ленинградский музей Пирогова профессор Ф. И. Валькер удостове­ряет, что эти рисунки, имеющие почти сто­летнюю давность, поражают живостью своих красок и необычайной художественностью ис­полнения.

Венцом петербургских анатомических иссле­дований Пирогова является его классическая «Топографическая анатомия», называемая по изобретённому её автором методу «Ледяной анатомией».

«Топографическая анатомия» вся построена на исследовании замороженных трупов. Здесь Пирогов проявил гениальность учёного, твор­ческую фантазию мыслителя, изобретательский талант новатора, тонкую наблюдательность художника. Сам Николай Иванович оставил в «Дневнике старого врача» интересное заяв­ление о роли фантазии в научном творчестве: «Без фантазии и ум Коперника и Ньютона не дал бы нам мировоззрения, сделавшегося до­стоянием всего образованного мира, Ничто великое в мире не обходилось без содействия фантазии».

Исследование Пирогова начато печатанием в 1851 году и закончено в 1859 году. Выходило оно частями в виде атласа на листах большого формата, с отдельными тетрадями объясни­тельного текста. Четырёхтомный атлас состоит из 224 таблиц, на которых представлено 970 распилов в натуральную величину, рисо­ванных художниками под наблюдением автора. Объяснительный текст — на латинском языке— состоит из четырёх тетрадей большого книж­ного формата.

Сокращённое изложение текста «Топографи­ческой анатомии» напечатано в распростра­нённом журнале «Отечественные записки» (1860 год). Николай Иванович излагает в этой статье основные принципы своего труда. Как во всей своей исследовательской деятельности, он и здесь имел в виду главным образом приложения научных открытий к практической медицине.

«Я видел на моём веку,— пишет Пирогов,— много врачей, которые, зная порядочно обыкновенную описательную анатомию, имели чрез­вычайно сбивчивое понятие о положении же­лудка и ободошной кишки, и при исследованиях живота у больных постоянно смешивали положение этих двух частей кишечного ка­нала... В начале 1850 г. я, к полному осуще­ствлению моей мысли, решил издать полное систематическое изложение разрезов всего тела... Меня поддерживала мысль, что приду­манным мною способом я мог изложить с не­известной доселе точностью положение всех частей тела...

Господствующая мысль моего труда проста. Она состоит в том, чтоб посредством значи­тельного холода, равняющегося не менее как 15° R, довести все мягкие части трупа до плотности твердого дерева... Доведши труп до плотности дерева, я мог и обходиться с ним точ­но так же, как с деревом; мне нечего было опа­саться ни вхождения воздуха по вскрытии по­лостей, ни распадения их. Я мог самые нежные органы распиливать на тончайшие пластинки. Мне нужно было исследовать положение ча­стей в трёх главных направлениях: в попереч­ном, продольном и переднезаднем, и я распи­ливал каждую полость на верхнюю и нижнюю, на правую и левую и на переднюю и на заднюю половины...

Во время моих занятий я напал на мысль сделать ещё другое приложение холода к топографической анатомии. Мне представилась возможность посредством заморожения изу­чить положение, форму и связь органов, не распиливая их в различных направлениях, а обнажая их на замороженном трупе, подобно тому, как это делается и обыкновенным спо­собом. Конечно, этого нельзя сделать без помощи долота, молотка, пилы и горячей воды. Подобно тому как в Геркулане откры­вают произведения древнего искусства, за­литые оплотневшею лавою, так точно нам нужно в замороженном трупе обнажать и вы­лущать органы, скрытые в оледеневших слоях».

Дальше следует рассказ о том, как Пирогов еще в 1853 году представил в Парижскую академию пять выпусков своего атласа "опа-графической анатомии». Об этом труде рус­ского учёного было сделано в заседании Французской академии 19 сентября того же года сообщение, напечатанное в её протоко­лах. Спустя три года французский анатом Ле-жаyдр представил в Парижскую академию несколько таблиц, выполненных по тому же методу сечения замороженных трупов, и по­лучил Монтионовскую премию.

Об этом было напечатано в тех же прото­колах той же академии, но о Пирогове здесь не упоминалось. «Мой труд как будто бы не существовал для академии», — пишет Николай Иванович и добавляет иронически, намекая на Крымскую войну: «Я ничем другим не могу объяснить это забвение, как восточным вопро­сом, в котором вероятно и парижская акаде­мия, по чувству патриотизма, приняла деятельное участие. Но оставим в покое вопрос о пер­венстве. Нужно решить сначала, стоит ли о нём спорить и принесли ли исследования заморо­женных трупов хоть какую-нибудь пользу науке». Ответ на это дала наша Академия наук, присудившая в 1880 году Пирогову за «Топографическую анатомию» полную Демидовскую премию.

Зимой 1851 года Пирогов изложил на лек­ции в Медико-хирургической академии новый способ костно-пластической операции ноги. В следующем году сообщение об этом появи­лось в печати. Одна идея костно-пластической операции могла бы, по заявлению многих ав­торов, обессмертить имя Пирогова, если бы у него не было других заслуг перед наукой и человечеством. Её достоинство, как определял сам Николай Иванович, не только в способе ампутации (вырезание повреждённого органа), а в остеопластике. «Важен принцип,— пишет он в «Началах военно-полевой хирургии», — что кусок одной кости, находясь в соединении с мягкими частями, прирастает к другой и служит и к удлинению, и к отправлению (дей­ствию) члена».

Операция Пирогова описывается в учебни­ках хирургии всего мира, ей отведено значи­тельное место в энциклопедиях и других спра­вочниках. Однако признание она получила не сразу. За рубежом отнеслись к идее русского учёного отрицательно. «Между французскими и английскими хирургами есть такие, — писал Пирогов в 1865 году,— которые не верят даже в возможность остеопластики, или же припи­сывают ей недостатки, никем кроме них самих

не замеченные; беда, разумеется, вся в том, что моя остеопластика изобретена не ими». Остеопластическая операция Пирогова посте­пенно завоевала всеобщее признание.

Еще при жизни Пирогова швейцарские, не­мецкие, американские, наконец, прежние противники остеопластики — французские хи­рурги — признали достоинства идеи русского учёного и сообщали о десятках случаев сча­стливого исхода операции по его способу. В наше время её делают гораздо чаще, чем во времена Пирогова.

Большое значение для характеристики Пи­рогова, как учёного гражданина и честного наставника, имеют его работы «Об успехах хирургии в течение последнего пятилетия» (1849 год), «Отчёт о хирургических операциях с сентября 1852 по сентябрь 1853 гг.», «О трудности распознавания хирургических болезней и о счастий в хирургии, объясняемых наблюде­ниями и историями болезней» (1854 год). В последней, довольно обширной, монографии Николай Иванович обращал внимание меди­цинской администрации и общества на то, что требование счастливого результата операции от молодых хирургов может принести пагуб­ный вред больным. Желание показать товар лицом «побуждало бы врачей скрывать истин­ную историю болезни и заставило бы, в погоне за более удачным результатом, выписывать больных возможно скорей, как бы излечен­ных». Пирогов настаивал на научном исследо­вании болезни. Он приводит примеры «трудно­стей, встречаемых тем, кто без... дипломатии и без суеверия, на пути чисто учёном, хочет быть счастливым врачом и оператором». Излагает случаи, интересные для поучения на­чинающих врачей. Сообщает примеры из своей практики, где «только верности распознава­ния» больной «обязан тем, что не лишился жизни под ножом».

Пирогов заявляет, что только осторожное и внимательное исследование приводит к счаст­ливым результатам. Это, однако, не значит, что врач должен стоять у кровати больного «робко и недоверчиво». Успех достаётся врачу сме­лому и решительному, но только в том случае, если он не ограничивается изучением одной из­бранной им узкой специальности. «Нужно... обращать на всё самое тщательное внимание и ни малейшей вещи не оставлять без исследо­вания».

Упорно и настойчиво борясь с защитниками устарелых научных взглядов, с противниками движения вперёд, Пирогов не щадил также ничьих самолюбий, не считался с положитель­ными сторонами деятельности своих против­ников, с их заслугами перед наукой, с их че­ловеческими слабостями. Это создало ему, кроме массы врагов в мелочной чиновной среде, много недругов в профессорских и вра­чебных кругах.

Вот как объяснил эту сторону характера Пирогова, при его жизни, знаменитый русский клиницист С. П. Боткин, близко знавший гени­ального хирурга: «В анатомическом театре и клинике Николай Иванович не успел вырабо­тать в себе способности скрывать своё нрав­ственное превосходство перед людьми. Это было, по-видимому, причиной того, что вскоре же по приезде Пирогова в Петербург чувство зависти к этому большому человеку перешло в озлобление. Обожаемый своими учениками и всеми, близко знавшими Николая Ивановича, он был ненавидим известной частью нашей медицинской корпорации, не прощавшей ему его нравственного превосходства и той прав­дивости, которой отличался Николай Иванович в течение всей своей 50-летней служебной деятельности».

Противники Пирогова прибегали к самым низменным приёмам, чтобы выжить его из Медико-хирургической академии. Полагая, что это уменьшит авторитет Николая Ивановича среди больных, они надеялись избавиться та­ким путём от конкурента в медицинской прак­тике. Ложь, клевета, подкуп тёмных, невеже­ственных больных—всё пускалось ими в ход. Натравили даже на гениального хирурга про­дажного журналиста, агента жандармов Фад­дея Булгарина.

Еще великий Пушкин заклеймил подлое предательство Булгарина по отношению к своему родному польскому народу, писал о его грязной роли в русской литературе и пре­смыкательстве перед реакционными мини­страми Николая I, Выступив в своей мерзкой газете с несколькими клеветническими стать­ями против личности Пирогова (1848 год), этот презренный журналист имел наглость писать, что великий русский учёный, пролегавший но­вые пути к мировой науке, оплодотворявший своими идеями отечественную и зарубежную медицину, присваивает себе мысли иностран­ных специалистов.

Оставляя без внимания личные нападки, Николай Иванович не мог пропустить клевету на его научную деятельность. Он потребовал через Академию наук обуздания клеветника, позорящего русское национальное достоин­ство. Булгарину пришлось просить извине­ния.

Недруги Пирогова внешне смирились, но продолжали исподтишка свой поход против него. Травля, интриги, клевета удручали Пиро­гова, делали пребывание в Медико-хирургиче­ской академии несносным. Но оставить науку и преподавание он не мог.

Мысль об отдыхе и покое вообще была чужда Николаю Ивановичу. Ему было всего 43 года. Он был полон творческих замыслов. В нём кипела энергия организатора-новатора науки. Гражданин и патриот, он не мог отка­заться от борьбы с общественным злом. Он хотел не только лечить болезни отдельных лю­дей, но вскрывать язвы родины в целом, спо­собствовать исцелению её недугов.

Наука была в представлении Пирогова тесно связана и переплетена с окружающей жизнью. Оторванная от общественных запро­сов и нужд, она могла стать для него затхлым склепом. В таких условиях, он чувствовал бы себя ещё хуже, чем в окружении прямых врагов и скрытых недругов, натравливавших на него жандармского прислужника Булга­рина.

И всё-таки гениальному русскому учёному пришлось уйти. Крепостническое помещичье правительство вело страну в неизменном управлении; рабство для крестьян, угнетение для рабочих и образование для избранных. Страна задыха­лась под гнётом тупого, злобного царского самодержавия.

Передовые круги общества понимали весь ужас положения страны при таком правитель­стве. Даже убеждённый монархист Н. Кутузов в записке, поданной Николаю I еще в 1841 го­ду, писал: «Быстрое обогащение лиц в челе (во главе) управления поразило антоновым огнём все нервы, движущие состав государ­ственный, и ниспровергло остатки нравствен­ности в правлении». Перечислив бедствия, по­стигшие трудовое население страны в связи с неурожаем 1840 года, автор записки подчёр­кивает, что причина всех зол в плохом управ­лении: «Все внимание главных (начальников) обращено на очистку бумаг для представления в отчётах блестящей деятельности, когда сущ­ность управления в самом жалком положении».

При таком положении вещей техника во всех областях народного хозяйства в России была развита очень слабо. Это отразилось на способности страны защищаться от враже­ского нашествия. Но захватническая политика царской России вовлекла страну в 1853 году в войну с Турцией. Это была война не только с Турцией. Против России постепенно образо­вался единый фронт западноевропейских дер­жав. Англия, Турция, Франция и Италия воевали с Россией открыто; Пруссия и Австрия держались формально в стороне, но в крити­ческие моменты оказывали на ход войны дав­ление в пользу коалиции врагов России.

Глава четвертая


В СЕВАСТОПОЛЕ


Дела в Крыму шли плохо по тупости глав­ных начальников. Положение русского сол­дата было ещё хуже: его не только подстав­ляли почти безоружным под удары против­ника, но обкрадывали здорового, урезывая скудный паёк, грабили больного и раненого, уменьшая ничтожные порции и отпуская фальсифицированные лекарства.

Не было вовремя палаток, одеял, мяса, сухарей, корпии, медикаментов. Не было за­бот о здоровом солдате и уходе за больным.

После одного большого сражения штабное начальство приказало перевести всех раненых и ампутированных в специально отведённое для них помещение, но ничего не успели при­готовить к приёму больных. Когда привезли туда раненых, полил сильный дождь, продол­жавшийся три дня. Матрацы плавали в грязи, всё под ними и около них было насквозь про­мочено. Оставалось сухим только то место, на котором солдаты лежали не трогаясь, при малейшем же движении они попадали в лужи. Больные дрожали, стуча зубами от хо­лода. У некоторых показались последователь­ные кровотечения из ран. Врачи могли оказы­вать им лечебную помощь не иначе, как стоя на коленях в грязи. Смертность от голода, болезней и ран была огромная. Всё это было известно в столице. Занимавший при Александре II высокие государственные посты П. А. Валуев писал по поводу Крымской войны: «Зачем завязали мы дело Н. И. ПИРОГОВ не рассчитав последствий, или зачем не приготовились, из осторожности, к этим послед­ствиям? Зачем встретили войну без винтовых кораблей и без штуцеров? Зачем надеялись на Австрию и слишком мало опасались англо-французов? Везде пренебрежение и нелюбовь к мысли, везде противоположение правитель­ства народу». Это писалось в обзоре царство­вания Николая I через несколько недель после его смерти. Очерк Валуева получил тогда са­мое широкое распространение в списках.

Честные люди болели душой за родину, за героя-солдата, за славу отечества. Все спо­собные носить оружие стремились на театр войны.

Пирогов решил поехать в Крым. Он хотел служить защитникам родины своими глубо­кими знаниями, большим опытом, организа­торскими способностями. Для этого потребо­валось разрешение начальства. Но тут дело Николая Ивановича и застряло.

Одни чиновники рады были уходу Пирогова из Медико-хирургической академии, хотя бы и временному. Другие, ведавшие военно-поле­выми госпиталями, не пускали его в армию. Они опасались разоблачений их мошенниче­ских проделок при снабжении здоровых и больных солдат. Николай Иванович стучался во все двери, использовал связи в правящих кругах. Всё было напрасно. Он уже отчаялся в осуществлении своего намерения служить армии, помогать ей в тяжёлой борьбе за честь и достоинство родины.

Но в конце октября 1854 года Пирогов полу­чил «высочайшее повеление» о командировании его «в распоряжение главнокомандую­щего войсками в Крыму для ближайшего наблюдения за успешным лечением раненых». Это давало ему независимость от госпиталь­ного начальства всех рангов. Он получил также разрешение самостоятельно набрать в свой отряд врачей. Слстры милосердия были подчинены ему непосредственно и единолично.

В Крыму Николай Иванович проявил себя как гениальный хирург-администратор и ве­ликий патриот. Первая сторона его деятельно­сти получила отражение в классических «На­чалах общей военно-полевой хирургии». Вто­рая сторона освещена в обширной литературе воспоминаний очевидцев, в «Севастопольских письмах» самого Пирогова.

«Севастопольские письма» важны я для ха­рактеристики Николая Ивановича в героиче­скую эпоху борьбы русского народа с врагом. Они обличают непорядки в армии и высоко­поставленных виновников зла. Для этого Пи­рогов и посылал свои письма. «Севастополь­ские письма» Пирогова оказывали влияние на общественное мнение страны. Подобно всем документам яркого политического содержания, «Севастопольские письма» Николая Ивановича распространялись в списках, иногда без имена автора. Такие списки переходили из рук в руки, будили дремлющую мысль, устанавли­вали правильный взгляд на события. Попадали они даже в Сибирь, к ссыльным декабристам.

Дорога из Петербурга в Крым была тяжё­лая. Пришлось перенести много неприятностей. Но Пирогов умел видеть не только отрица­тельные стороны жизни. Город героев привёл его в восторг, и он дал художественное опи­сание Севастополя.

Николай Иванович приехал в Севастополь 12 ноября 1854 года и немедленно окунулся в работу. «Мне некогда, — писал он жене че­рез два дня по приезде в Севастополь,— с восьми утра до шести вечера остаюсь в го­спитале, где кровь течёт реками, слишком 4 000 раненых. Возвращаюсь весь в крови, и в поту, и в нечистоте. Дела столько, что не­когда и подумать о семейных письмах. Чу, ещё залп!»

При первом посещении главнокомандую­щего князя А, С. Меншикова великий учёный ужаснулся, увидев, с кем имеет дело. «Вме­сто человека, сознающего свою громадную ответственность перед народом, который он вовлёк в тяжёлую, неподготовленную войну, вместо начальника армии, понимающего, что ему надо делать», Николай Иванович увидел «площадного шута, не умеющего даже соблю­дать внешнее достоинство занимаемого им места».

К этому начальнику армии, не понимаю­щему, как вести себя, и не знающему, что ему делать, Пирогов возвращается в «Севасто­польских письмах» несколько раз. Из его от­дельных резких отзывов о Меншикове полу­чается яркая, художественно-цельная харак­теристика этого придворного шаркуна и над­менного эгоиста.

По дороге в Севастополь Николай Ивано­вич слышал различные мнения о Меншикове: одни укоряли его за пренебрежение к админи­стративной части, другие считали его гением стратегии. Приехав в Севастополь, Пирогов «узнал только одну партию: ненавистников, к которой перешел» он сам.

К подлинным героям обороны Севастополя у Пирогова совсем другое отношение. О На­химове, о талантливом генерале Васильчикове, о солдатах, о матросах Николай Иванович отзывается с любовью. Он подчёркивает в письмах их искренний, простой, трогательный патриотизм, их желание и умение воевать за родину, их отважные действия, стойкость в бою. Пирогов гордится родными воинами. Вот несколько выдержек из разных писем:

«Матросы и солдаты убеждены, что Севасто­поль не будет взят». «Наши штуцерные так хорошо стреляют, что удивляют даже англи­чан». «Французы сделали нападение, но с одной стороны наши пароходы, а с другой штыки так их отжарили, что, по словам пленных раненых, русские дерутся, как львы».

«Наши дрались славно, забегали и на не-приятельскую батарею». «Наши делают ночью небольшие вылазки; в одной из них наши унесли на руках три мортиры с неприятель­ской батареи. Один казак схватил спящего французского офицера; тот ему откусил нос, а казак, руки которого обхватили крепко француза, укусил его в щёку и так доставил его пленным».

«Теперь в госпитале на перевязочном пункте лежит матрос. Кошка по прозванию? он сде­лался знаменитым человеком, его посещали и великие князья. Кошка этот участвовал во всех вылазках; да не только вонью, а и днём чудеса делал под выстрелами».

Душой обороны, вдохновителем героических защитников города был Нахимов. Любимец матросов, солдат и всего населения Севасто­поля, он не пользовался симпатиями одних только бездельников, окружавших Меньшикова. От них поползли в Петербург какие-то «злоязычные слухи про Нахимова». Николаю Ивановичу писали об этом в Севастополь. Возмущённый наглостью клеветников, он про­сит жену передать всем, кому можно, что «это враки; здесь все говорят о нём, как он этого заслуживает, — с уважением».

С удовлетворением отмечает Пирогов, что Нахимов, «как и все благомыслящие, назы­вает Меншикова скупердяем».

Общение с героями обороны вселяло бод­рость, давало силы переносить все невзгоды, облегчало борьбу за лучшее обслуживание защитников отечества. «Терпи, — пишет Ни­колай Иванович жене, требовавшей его воз­вращения в Петербург, — начатое нужно кон­чить, нельзя же, предприняв дело, уехать, ни­чего не окончив; предстоит ещё многое; по­думай только, что мы живём на земле не для себя только, вспомни, что перед нами разыг­рывается великая драма, которой следствия отзовутся, может быть, через целые столетия; грешно, сложив руки, быть одним только праздным зрителем, кому бог дал хоть какую-нибудь возможность участвовать в ней... Тому, у кого не остыло еще сердце для высо­кого и святого, нельзя смотреть на всё, что делается вокруг нас, смотреть односторонним эгоистическим взглядом».

В другой раз Пирогов пишет жене: «Я го­ворил и тебе и всем, что я ехать или исправлять какую-либо должность никогда не буду напрашиваться, как, я бы ни был убеждён, что эта должность будет по мне; а если мне да­дут её, то считаю за низость и малодушие от­казываться. Чем же я виноват и перед кем, что у меня в сердце еще не заглохли все по­рывы к высокому и святому, что я не потерял еще силу воли жертвовать; а то, для чего я жертвую счастьем быть с тобою и детьми, должно быть также дорого для тебя и для них... Я не унываю, да и скучать здесь вре­мени нет... день, несмотря на однообразие осады, летит в заботах... Грохота пушек, ло-панья бомб и не замечаешь».

Из Петербурга Пирогов выехал раньше об­щины сестёр. Он ждал их в Крыму с нетерпе­нием. Наконец, прибыл первый отряд из три­дцати сестёр. «Община принялась ревностно за дело; если оне так будут заниматься, как те­перь, то принесут, нет сомнения, много пользы. Они день и ночь попеременно бывают в госпи­талях, помогают при перевязке, бывают и при операциях, раздают больным чай и вино и наблюдают за служителями, за смотрителями и даже за врачами. Присутствие женщины, опрятно одетой и с участием помогающей, оживляет плачевную юдоль страданий и бед­ствий».

Сестры трудились самоотверженно, ухажи­вали за больными и ранеными, не думая о себе. «От занятий, непривычных для них, от климата и от усердия к исполнению обя-заностей почти все переболели; сама их началь­ница лежит при смерти; три уже умерли».

Община сестёр милосердия оправдала воз­лагавшиеся на неё надежды. «Замечательно,— пишет Пирогов жене,— что самые простые и необразованные сестры выделяют себя более всех своим самоотвержением и долготерпе­нием в исполнении своих обязанностей. Они удивительно умеют простыми и трогатель­ными словами у одра страдальца успокаивать их мучительные томления. Иные помогают ра­неным на бастионах, под самым огнём непри­ятельсккх пушек. Многие из них пали жертвами прилипчивых госпитальных болезней».

В некоторых госпиталях сестры доводили чиновников до самоубийства, вскрывая их мошеннические проделки. «Да, вот ещё герой­ский поступок сестёр, — радуется Пирогов в письме к жене: — они в Херсоне аптекаря за­стрелили. Истинные сестры милосердия. Одним мошенником меньше... Правда, аптекарь сам застрелился или зарезался, до оружия дела нет; но это всё равно. Сестры подняли дело. Довели до следствия... Но зато они должны теперь ухо остро держать: с комиссариатским ведомством шутки плохи».

«Я горжусь сам их действиями; я защищал мысль введения сестёр в военных госпиталях против дурацких нападений старых колпаков, и моя правда осуществилась на деле», — пи­сал Пирогов по поводу дошедших а армию слухов о новом походе против женской по­мощи раненым. Чиновники не могли отно­ситься спокойно к самоубийству госпитальных

воров из-за деятельности сестёр. Не удалась система грязных намёков — повели атаку с другой стороны.

В Петербурге к делу помощи раненым и больным солдатам пристроились разные вели­косветские ханжи и лицемерки, старавшиеся придать общине бюрократический и внешне-религиозный характер. Пирогов почувствовал новое веяние и в письмах к жене сообщал для передачи главной руководительнице об­щины сестер, великой княгине Елене Пав­ловне, что «если вздумают вводить в общине формально-религиозное направление, то полу­чатся не сестры, а женские Тартюфы». Но когда из столицы пришло указание, что необ­ходимо считаться с некоторыми лицами. Пи­рогов написал резкое письмо самой Елене Павловне. Жене он сообщал об этом: "Я вы­сказал великой княгине всю правду. Шутить такими вещами я не измерен. Для виду де­лать только также не гожусь. Если выбор её пал на меня то она должна была знать, с кем имеет дело. Если хотят не быть, а только ка­заться, то пусть ищут другого».

Николай Иванович хорошо понимал, что источник петербургских нападок на сестёр — В Крыму, где чиновники непосредственно страдали от их контроля. Поэтому он, как большинство в действующей армии, радо­вался увольнению главного виновника всех непорядков.

"Я дождался, наконец, что этого филина сменили: может быть, и мы к этому кое-чем содействовали... Я правду говорил: он не го­дится в полководцы, скупердяй... сухой саркаст, Отъявленный эгоист, — это ли полково­дец? Как он запустил всю администрацию. все сообщения, всю медицинскую часть! Это. ужас!

И взамен что же сделал в стратегическом отношении? Ровно ничего. Делал планы, да не умел смотреть за исполнением их, потому что ему недоставало уменья на это. Он не знал ни солдат, ни военачальников; окружил себя ничтожными людьми, ни с кем не сове­товался. Ему удалось надуть некоторых дура­ков, которые кричали, что без Меншикова Севастополь погиб. Но теперь все мы знаем, что Севастополь стоит совсем не через него, а вопреки ему... Я рад, что этого старого ску­пердяя прогнали. Он только что мешал».

Тиф свирепствовал в госпиталях. Сам Пиро­гов, все сестры, все врачи его отряда перебо­лели сыпным тифом, многие умерли. Все подвергались опасности от неприятельских снарядов во время переездов по городу, при работе в лазаретах, на своих кварти­рах.

Несколько раз возле Николая Ивановича разрывались бомбы. Но эти случаи не отра­жались на его самочувствии и работоспособ­ности. Когда врачи после небольшого ночного отдыха являлись рано утром на перевязочный пункт, они постоянно заставали Пирогова за работой. «Как родной отец о детях, так забо­тится Николай Иванович о раненых и боль­ных, — писала своим родным сестра милосер­дия А. М. Крупская.— Пример его человеко­любия и самопожертвования на всех дей­ствует. Все одушевляются, видя его».

Кроме сестёр общины, за ранеными ухажи­вали местные жительницы. Среди них были, как сообщает Николай Иванович, жёны сол­дат и офицеров, одна — дочь чиновника, де­вочка лет семнадцати, наконец, знаменитая Дарья, дочь матроса Черноморского флота, прославившаяся своими подвигами при уходе за ранеными.

С пятнадцатилетнего возраста Дарья оста­лась круглой сиротой. Зарабатывала свой хлеб стиркой белья для местных жителей и. для военных. Жила она в Севастополе на Корабельной стороне.

Когда неприятель высадил войска в Евпа­тории, наше командование стянуло значитель­ные части к речке Альма. После первого сра­жения Дарья устроила при речке свой соб­ственный, ничем не оборудованный перевя­зочный пункт. Под неприятельским огнём она оказывала раненым первую помощь. Привык­шая к работе, неутомимая девушка быстро переходила от одного больного к другому, Любящие руки нежно перевязывали раны. Страдания уменьшались, раненые успокаива­лись.

После Альмы Дарья ухаживала

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: