Xreferat.com » Рефераты по медицине и здоровью » Жизнь и творчество Н.И. Пирогова

Жизнь и творчество Н.И. Пирогова

о своих собственных мерах, не имеет понятия о власти. А власть теперь нужна». Чичерин имел в виду «крепкую», помещичью власть.

После некоторых колебаний пришлось на­значить А. В. Головкина. Это был человек не столько твёрдой власти, сколько ловких увёрток. Он был умнее многих других при­дворных из окружения великого князя Кон­стантина Николаевича и был сторонником умеренных реформ, постепенно проводимых.

Головнин понимал, что для успокоения об­щества нужно привлечь в правительство по­пулярных людей. Он просил назначить ему в товарищи Пирогова. Император не хотел слушать об этом. «Он красный» — твердил царь и напомнил министру, что герценовский

«Колокол» назвал отставку Пирогова, «одним из мерзейших дел Александра, пишу­щего какой-то бред и увольняющего человека, которым Россия гордится». Сошлись на том, что Пирогова пошлют за границу в качестве руководителя занятиями молодых людей, под­готовляющихся к профессуре. Мера либераль­ная, лицо популярное. На внутреннюю универ­ситетскую политику он влияния иметь не будет, а обществу будет показано, что прави­тельство желает серьёзных реформ. Это по­может успокоить студентов.

Предложение пришлось Пирогову кстати. Возня с имением ему надоела. Николаю Ива­новичу было не по себе в роли помещика, проводящего «крестьянскую реформу». Трудно было совместить теорию с практикой. К тому же работа по военно-полевой хирургии подви­галась медленно. Руководство занятиями профессорских кандидатов могло дать досуг для обработки крымских материалов. Николай Иванович согласился поехать за границу.

В мае 1862 года Пирогов был уже за гра­ницей со своими кандидатами в профессора и со всей семьёй. Он просил министра прислать ему инструкцию для руководства занятиями кандидатов. При этом он поставил свои усло­вия. Головнин велел ответить, что «как спе­циалист в деле педагогическом, как бывший профессорский кандидат, приготовлявшийся к профессуре за границей, как бывший профессор университета и Медицинской академий и, наконец, как бывший попечитель округа, имев­ший возможность близко изучить условия, необходимые для профессорского звания, Н. И. Пирогов, без сомнения, сам может соста­вить наилучший план».

Со своей стороны министр считал, что Николай Иванович может оказывать молодым людям содействие рекомендацией каждому из них тех профессоров, слушание которых было бы для них наиболее полезно, сближением их с такими профессорами и своими личными советами. Кандидаты обязаны периодически доставлять руководителю отчёты о своих заня­тиях, а Пирогову надлежит пересылать их со своими заключениями в министерство.

Выбор профессорских кандидатов был в об­щем удачный. Многие из тех молодых людей, которые готовились к профессуре под руко­водством Пирогова, заняли впоследствии выдающееся положение в науке.

Головнин требовал от профессорских канди­датов ежемесячных отчётов, присылаемых непосредственно в министерство. Этим, оче­видно, министр хотел контролировать деятель­ность Пирогова, опасаясь его вредного влия­ния на будущих профессоров. Но это не отразилось на взаимоотношениях будущих профессоров и их руководителя. В своих вос­поминаниях и рассказах о начале шестидеся­тых годов кандидаты единодушно говорят о пользе, которую принесло им посредничество Пирогова между ними и зарубежными профес­сорами. Для последних рекомендация русского учёного имела исключительное значение.

Своим главным местопребыванием Пирогов избрал Гейдельберг. Там были самые выдаю­щиеся в то время учёные по специальностям, избранным большинством наших канди­датов.

Головнин удовлетворял просьбы Пирогова о назначении стипендий тем молодым людям, которые самостоятельно поехали за границу для научных занятий и нуждались в матери­альной помощи. В их числе был И. И. Мечни­ков, рассказывающий об этом в своих воспо­минаниях.

Как всегда, Николай Иванович относился к взятым на себя обязанностям не по-чинов­ничьему, не формально. Он не ждал, пока занимавшиеся в 25 зарубежных университетах кандидаты обратятся к нему с просьбами или пришлют свои отчёты. Он выезжал из Гейдель­берга в Швейцарию, в Италию, во Францию, в Англию, где находились будущие русские профессора, переписывался с учёными разных стран по поводу занятий наших стипендиатов, облегчал молодым людям доступ в лаборато­рии и т. п.

Уже спустя два месяца по приезде за гра­ницу Николай Иванович послал министру обстоятельный отчёт о занятиях профессорских кандидатов с подробной характеристикой каждого из них, а также профессоров, у кото­рых они занимались.

Профессорские кандидаты в письмах к род­ным и друзьям с восторгом отзывались о своём руководителе. «Часто собираемся У Пирогова,— писал известный впоследствии педагог Л. Н. Модзалевский.— Я еще не видывал человека столь человечного: так он прост и вместе глубок. Удивительнее всего, как человек таких лет и чинов мог сохра­ниться во всей чистоте, и притом у нас на Руси, пережившей целое Николаевское цар­ствование».

Кандидаты пользовались также врачебной помощью своего научного руководителя.

За границей Пирогов написал несколько больших статей по университетскому вопросу, об устройстве средней школы — общей и спе­циальной, о воскресных школах и т. п., в том числе знаменитые «Письма из Гейдельберга». Эти четыре очерка представляют собой ценный вклад в педагогическую литературу. И теперь ещё, по заявлению такого авторитетного спе­циалиста, как академик Н. Н. Бурденко, можно найти в «Гейдельбергских письмах» Пирогова руководящие указания для правиль­ной постановки дела в высшей медицинской школе.

Вот что, между прочим, рекомендовал Нико­лай Иванович в одном из своих гейдельберг­ских очерков нашим профессорским канди­датам:

«При научных занятиях метод и направле­ние — вот главное. А этому из одних лекций не научишься, из книг также. Не отыскав вер­ного метода, не найдя направления, расте­ряешь множество времени и сам растеряешься. Найти то и другое может только талант. В реальных науках они в наше время уже то, что они должны быть. Будь профессор хоть бы немой, да научи примером на деле настоя­щей методе занятия предметом, — он для науки для того, кто хочет заниматься нау­кой, дороже самого красноречивого оратора.

Покажите образованному в самом ограни­ченном масштабе на какой-нибудь частичке науки только на самом деле метод и меха­низм, каким современная наука доходит до её результатов,— и остальное он добудет всё сам, если он действительно ищет знания».

В начале XX столетия, спустя почти пол­века после высказываний Пирогова по универ­ситетскому вопросу, передовые деятели то­гдашней русской высшей школы в своих требо­ваниях реформы опирались на статьи Николая Ивановича. То же самое наблюдается в ста­тьях о постановке дела в средних и низших учебных заведениях.

К первым месяцам пребывания Николая Ивановича в Гейдельберге относится его поездка к Гарибальди по просьбе русских уча­щихся. В августе 1862 года знаменитый италь­янский патриот-революционер был ранен стрел­ками итальянского короля в сражении при Аспромонте. Взятый в плен, он был, несмотря на рану, посажен итальянским королём в кре­пость за то, что хотел освободить родину от немецкого ига. Вскоре, однако, Гарибальди был королём «помилован» и отправлен для лечения в Специю.

Всё прогрессивное человечество интересова­лось состоянием здоровья героя. Волновались по этому поводу и русские студенты в Гей­дельберге. Они-то и устроили поездку Нико­лая Ивановича к знаменитому больному. Как сообщал в Петербург профессорский кандидат Л. Н. Модзалевский, ездивший вместе с Пироговым к итальянскому народному герою, Нико­лай Иванович осмотрел рану Гарибальди, нашёл пулю, «...которую прежде не подозре­вали, перевёл больного из тесной и душной комнаты в другую и советовал ему совер­шенно оставить Специю, что тот и сделал. Пирогов явно помог генералу, недавно полу­чил от него письмо и карточку. Все русские были в восторге от решимости Пирогова, так как к этому примешивалось кое-что по­литическое. Министр наш, получив письмо Пирогова, побежал к государю с докла­дом».

Письмо, о котором говорит Модзалевский, найдено мною в архиве министерства просве­щения. Оно послано Пироговым министру вместе с подробным медицинским отчётом об осмотре раны Гарибальди. Отчёт был тогда же опубликован в «Петербургских ведомо­стях» и оттуда, в переводе, перепечатан во многих западноевропейских газетах. Письмо и отчёт Пирогова помечены 5 ноября н. ст. При­веду здесь из обоих документов наиболее существенное, относящееся к взглядам гени­ального русского хирурга на лечение пулевых ран вообще и раны Гарибальди в частности. Оно также характеризует разницу в отноше­нии к больному русского и зарубежных учёных.

Рассказав о том, что делали итальянские врачи до его приезда, Николай Иванович писал: «Я бы никак не решился одобрить ис­следование раны пальцем, ни к чему не веду­щее, по моему убеждению, и даже вредное для больного... я мог действовать совершенно независимо и выразить моё мнение вполне откровенно».

В подробном отчёте Пирогов описывает свои два свидания с героем и состояние его здо­ровья: «31 октября я увидел эту знаменитую рану. За 2 дня предо мною осматривал её Нелатон, за день была консультация 17 италь­янских врачей. По утру 31-го я осмотрел ране­ную ногу генерала один... Неприятно поражает врача контраст хорошо сохранившегося бюста с болезненною худобою конечностей. Под тёп­лыми одеялами лежат исхудалые ноги. Этот контраст обыкновенно встречается у людей, сделавших быстрый переход от деятельной, подвижной жизни к постели и бездействию. Этот контраст не так страшен, как кажется; тем не менее он указывает врачу, на что он должен обратить внимание при лечении таких больных. Для них свежий воздух и движение тела, хотя бы пассивное, составляет условия жизни и успеха в лечении, особливо, когда дело идёт о наружном повреждении.

По моему обыкновению, я приступил к ос­мотру раненой ноги не иначе, как при сравне­нии её с здоровою. Оказалось, что и здоровая не совсем здорова».

Дальше Николай Иванович объясняет, по­чему он не считал нужным исследовать рану пальцем или зондом. Свойство раны Гари­бальди было и без того ясно русскому учё­ному.

«Разве недостаточно здравого смысла, что­бы сказать с положительной точностью, что пуля — в ране, что кость повреждена, когда я вижу одно только пулевое отверстие, проникающее в кость; когда узнаю, что пуля была коническая и выстреленная из нарезного ружья; когда мне показывают куски обуви и частички кости, извлечённые уже из раны; когда я нахожу кость припухшею, растянутою, сустав увеличенным в объёме. Неужели можно, в самом деле, предполагать, что такая пуля и при таком выстреле могла отскочить назад, пробив кость и вбив в рану обувь и платье?

Может ли такое предположение хотя на одну минуту привести в сомнение мыслящего человека? Но если, с одной стороны, присут­ствие пули в ране Гарибальди и без зонда несомненно, то, с другой стороны, зонд, не открыв её в ране, нисколько бы не изменил моего убеждения. И действительно, больного уже не раз зондировали, а пули не отыскали. То, что ощупал зондом Нелатон, при всём доверии к знанию этого хирурга, не увеличи­вает и не уменьшает ни на волос убеждения, основанного на признаках более верных, чем индивидуальные и кажущиеся ощущения. Дру­гие врачи вводили зонд в рану и прежде, и после Нелатона, а пули не нашли.

Наконец, не в одном материальном отноше­нии считаю я зондирование Гарибальди покуда бесполезным и даже вредным; оно может сде­латься вредным и в нравственном отношении, если поколеблет доверие больного...

Всё искусство врача состоит в том, чтобы уметь выждать до известной степени. Кто не дождавшись и слишком рано начнёт делать

попытки к извлечению, тот может легко по­вредить всему делу; он может наткнуться на неподвижную пулю, и попытки извлечения будут соединены с большим насилием... Кто будет ждать слишком долго, тот, напротив, без нужды дождётся до полного образования нарыва, рожи и лихорадки...

Мой совет, данный Гарибальди, был: спо­койно выжидать, не раздражать много раны введением посторонних тел, как бы их меха­низм ни был искусно придуман, а главное — зорко наблюдать за свойством раны и окру­жающих её частей. Нечего много копаться в ране зондом и пальцем...

В заключение скажу, что я считаю рану Гарибальди не опасной для жизни, но весьма значительною, продолжительною... Правда, уже и теперь слышались голоса о необходимости отнятия члена; но эти грозные мысли произо­шли, мне кажется, не столько от серьёзных научных убеждений, сколько от закулисных или, лучше, запостельных обстоятельств.

И больной Гарибальди точно так же, как и здоровый, не перестаёт быть предметом дей­ствий различных партий. Что же мудрёного, если и раненая нога служит предметом нацио­нальных увлечений, надежд и опасений. Покуда все почитатели его могут быть спо­койны; ни жизнь, ни нога его не находятся в опасности.

Но не нужно предаваться и излишнему оп­тимизму. Пулевая рана вблизи сустава и с нарушением целости сустава с повреждением кости и с присутствием пули в кости, несмотря на геройский стоицизм больного и крепость его сил, всё-таки дело нешуточное. Оно тре­бует со стороны врачей большой осмотритель­ности и зоркости наблюдения».

Руководство занятиями профессорских кан­дидатов, статьи по университетскому вопросу оставляли энергичному Николаю Ивановичу достаточно времени для работы над «Военно-полевой хирургией». В течение года он обра­ботал весь свой материал и в 1864 году выпу­стил в Лейпциге, на немецком языке, «Начала общей военно-полевой хирургии». Прежде чем говорить о содержании этого труда, являюще­гося в наши дни руководством для работников военно-медицинского дела, надо на основании найденных архивных документов рассказать вкратце историю его создания.

Гениальному русскому учёному пришлось выпустить впервые свой классический труд по военно-полевой хирургии не на родном языке потому, что частные отечественные издатель­ства не решались выпустить большое по объёму специальное сочинение. Сообщая в январе 1864 года министру Головкину, что один лейпцигский книгопродавец предложил издать за свой счёт курс военной хирургии, Николай Иванович писал, что сначала он «было не решался» на это.

Но «трактата Общей хирургии до сих пор еще нет и на немецком языке». Между тем «для военных врачей именно Общая хирургия, применённая к военно-полевой практике, дело очень нужное». А так как немецкий язык был тогда самым распространённым среди врачей всего мира, в том числе и русских, то Пирогов решил пока что выпустить свою книгу на немецком языке. Однако «если бы у нас, в России, разделяли» мнение автора о необхо­димости такой книги и если бы явились «желающие её издать», то Николай Иванович «без замедления» подготовит к печати русский текст.

Пирогов полагал закончить работу в короткий срок, но тема увлекала его, и состав­ление «Общей военно-полевой хирургии» за­тянулось. Сообщая министру о занятиях по руководству молодыми русскими учёными, Николай Иванович говорит о своём специаль­ном труде: «Занятия мои почти в течение целых 8 месяцев состояли преимущественно в составлении моей военной хирургии. Хотя этот труд и не может быть отнесён к испол­нению моих прямых обязанностей, но я считал окончание его нравственною обязанностью в отношении той науки, которой я занимаюсь с успехом более 35 лет моей жизни. Сидячая жизнь в течение этих 8 месяцев так рас­строила моё здоровье, и без того не крепкое, что я после того едва мог оправиться через 4 месяца». «Впрочем,— добавляет Пирогов,— я не считаю потерянным и этого времени для исполнения моей прямой и официальной цели». И это, конечно, не было отпиской чинов­ника.

Выпустив свой труд на немецком языке, гениальный хирург поспешил ознакомить с ним врачей, читавших только по-русски. Так как отечественных издателей не находилось, то Головнин устроил через своего приятеля, министра финансов М. X. Рейтерна, ссуду в 2 500 рублей для издания книги. Только после этого военно-медицинское ведомство сооб­щило Николаю Ивановичу, что оно приобретет весь тираж русского издания. Таким образом, ссуда была казне возвращена.

Пирогов обработал текст и отпечатал книгу по-русски (часть I вышла в 1865 году, часть II — в 1866 году). В предисловии Нико­лай Иванович пишет: «В 1864 году я издал в Германии «Начала общей военной хирургии» на немецком языке. Моя книга нашла себе читателей. В 1865 г. я решился издать «Начала военно-полевой хирургии» и для русских врачей. Это не есть перевод с немецкого. С моей стороны было бы непростительно предлагать соотечественникам перевод, сделанный мной, и моей же книги. Напротив, немецкий текст есть перевод с русского. Материалы и все данные были составлены по-русски... Но для русских врачей я счёл необходимым дать моей книге вид руководства, и для этого из­ложил гораздо подробнее результаты, добытые современною хирургией других стран в послед­ние три войны». Благодаря министра просве­щения (в письме от 29 марта 1865 года) за содействие в издании книги, Пирогов заявляет, что для русских врачей он написал «несравнен­но более обработанную и полнейшую» книгу.

«Я принадлежу к ревностным сторонникам рациональной статистики,— пишет дальше Николай Иванович в предисловии к «Началам общей военной хирургии»,— и верю, что при­ложение ее к военной хирургии есть несомнен­ный прогресс. Я уверен, что без учения об индивидуальности... невозможен и истинный прогресс врачебной статистики... По моим понятиям, эта наука сделается тогда только рациональною и приложимою (к практике), когда разъяснится, какую роль играет лич­ность больного в каждом данном случае...

Из моей книги (читатель) не может не убедиться, что я верю в гигиену. Вот где за­ключается истинный прогресс нашей науки. Будущее принадлежит медицине предохрани­тельной. Эта наука, идя рука об руку с госу­дарственною, принесёт несомненно пользу человечеству...

Я решился возобновить в памяти прошлые впечатления, разобрать скопленный и уже было заброшенный материал, напомнить и Европе, и русским врачам, что мы в Крым­скую войну не были так отставшими в науке, как это можно бы было заключить из нашего молчания...

Я назвал мою книгу «Военно-полевой хирур­гией» потому, что в ней говорится только о предметах, занимающих военного врача и в военное время».

Рассматриваемая книга Пирогова сыграла огромную роль в истории развития военно-полевой хирургии XIX столетия. Даже для на­шего времени этот классический труд во мно­гом сохранил значение руководства в обста­новке войны для работников медицинской службы. Это удостоверил в начале Великой Отечественной войны 1941—1945 годов на­чальник Главного военно-медицинского управ­ления генерал-полковник медицинской службы Е. И. Смирнов. В своей книге «Вопросы орга­низации и тактики санитарной службы» в связи с военно-полевой практикой в районе действующей армии, он подробно разобрал военно-медицинскую доктрину Пирогова.

Эпиграфом к своему исследованию Е. И. Смирнов взял слова Николая Ивановича: «Почему мы так мало знаем о нашем прошлом, так скоро его забываем и так легко относимся к тому, что ожидает нас в ближайшем буду­щем?»

Свою книгу Е. И. Смирнов начинает заявле­нием, что «человек, считающий себя организа­тором санитарной службы, не может не знать истории возникновения и развития первой по­мощи на поле боя... Когда же мы обращаемся к истории прошлого, мы не можем пройти мимо знаменитых работ гениального русского хирурга Н. И. Пирогова. И каждый раз, когда вчитываешься в его труды, находишь в них много нового, много полезного для наших дней... Нельзя забывать указаний Н. И. Пиро­гова о том, что «судить о недостатках прошлого не трудно; гораздо труднее хорошо распоряжаться настоящим». Это обязывает организаторов военной медицины глубже и детальнее изучать прошлое русской санитар­ной службы для того, чтобы лучше распоря­жаться настоящим».

Своё учение о военно-медицинском деле Пирогов сжато изложил в двадцати пунктах, объединённых названием «Основные начала моей полевой хирургии» во второй части книги «Военно-врачебное дело» (1879 год). Рассмо­трев эти положения с современной точки зре­ния, генерал-полковник медицинской службы Е. И. Смирнов выясняет, что в них «остается действенным и поныне, что нуждается в по правках, что устарело и представляет только историческую ценность».

Первый пункт «Основных начал» Пиро­гова — знаменитый, всем известный, афоризм: «Война это травматическая эпидемия». «Со­ветский человек понимает,— пишет по этому поводу Е. И. Смирнов, — что война есть со­циальное явление, что война есть продолжение государственной политики другими средствами, что государственная политика является целью, а война —- средством для осуществления этой политики. Н. И. Пирогов в данном случае рассматривает войну с точки зрения хирурга, организатора военно-санитарного дела на театре войны. Действительно, война сопро­вождается «травматической эпидемией», кото­рая определяет содержание работы военной медицины. Однако такое заявление Пирогова в середине прошлого столетия, когда личный состав армии погибал больше от эпидемиче­ских заболеваний, чем от огнестрельного ору­жия противника, следует признать прозорли­вым, далёким предвидением».

Приведя дальше цифры потерь разных армий в Крымскую, русско-турецкую и первую миро­вую войны, Е. И. Смирнов выясняет, что «Пирогов, выставляя это первое положение военно-полевой хирургии, преследовал одну цель: показать, что во время больших войн не будет хватать врачей, что представления о нормах больных на одного врача должны быть пересмотрены под углом зрения этой не­хватки». На основе опыта империалистической войны 1914—1918 годов и первого периода войны 1941—1945 годов, имея также в виду,что «современные войны ведутся массовыми армиями, мы вправе считать, что первый пункт основных положений Пирогова надо серьёзно учесть при организации санитарной службы военного времени».

Второй пункт пироговских «Начал» — о свойстве ран, о смертности и успехе лече­ния — имеет исключительное историческое зна­чение. В этом пункте на взглядах Пирогова отразилось состояние науки до введения анти­септики. Как было упомянуто выше и как будет показано дальше, Николай Иванович стоял на пути, которым значительно позже до­шёл до своего открытия Листер.

Третий пункт «Начал» — «Не медицина, а администрация играет главную роль в деле помощи раненым и больным на театре войны» — является аксиомой, которая всегда должна быть в памяти военно-полевого врача. «Трудно переоценить значение этого утвер­ждения для санитарного обеспечения современ­ных , войн», — пишет генерал-полковник меди­цинской службы Е. И. Смирнов, подчёркивая вместе с тем, что «это положение Н. И. Пиро­гова совершенно не означает, что администра­тор может не быть врачом или быть врачом, но профаном в медицине. Нет, оно имеет в виду медицински грамотного врача-организатора».

Главный хирург Советской Армии академик Н. Н. Бурденко также указывает, что эти слова Пирогова надо понять «не как отрица­ние медицинской работы, а как требование к администрации, чтобы были созданы условия для правильного использования врачебной работы в смысле сортировки... Пирогов не смотрел на военно-полевую хирургию, как на хирургию, которая может довольствоваться более примитивными приёмами, чем хирургия клиническая. Наоборот, именно на войне тре­буется сугубо напряжённая работа хирурга в смысле гибкости, импровизации, находчивости и изобретательности, чтобы... помощь была оказана наиболее эффективно и наиболее совершенно».

Своё положение о преобладающем в усло­виях войны значении административной рас­порядительности военно-полевого врача Нико­лай Иванович много раз иллюстрировал худо­жественным описанием обстановки на пунктах первичной помощи раненым воинам. Яркие картины суеты, растерянности и в известной мере бесполезной работы врача в такой обста­новке даны в «Севастопольских письмах», в автобиографических набросках и в других произведениях Пирогова. Непревзойдённым является описание, данное в первой главе «Военно-полевой хирургии».

«Я убеждён из опыта,— пишет Николай Иванович,— что к достижению благих резуль­татов в военно-полевых госпиталях необхо­дима не столько научная хирургия и врачебное искусство, сколько дельная и хорошо учреж­дённая администрация. К чему служат все искусные операции, все способы лечения, если раненые и больные будут поставлены в такие условия, которые вредны и для здоровых?.. От администрации , а не от медицины зависит и то, чтобы всем раненым, без изъятия и как можно скорее, была подана первая помощь, не терпящая отлагательств... Представьте себе тысячи раненых, которые по целым дням пере­носятся на перевязочные пункты в сопровожде­нии множества здоровых; бездельники и трусы под предлогом сострадания и братской любви всегда готовы на такую помощь, и как не помочь и не утешить раненого товарища.

И вот перевязочный пункт быстро перепол­няется сносимыми ранеными; весь пол, если этот пункт находится в закрытом пространстве (как, например, это было в Николаевских казармах и в дворянском собрании в Севасто­поле), заваливается ими, их складывают с но­силок как ни попало; скоро наполняется ими вся окружность, так что и доступ к перевя­зочному пункту делается труден; в толкотне и хаотическом беспорядке слышатся только вопли, стоны и последний хрип умирающих; а тут между ранеными блуждают из стороны в сторону здоровые — товарищи, друзья и про­сто любопытные.

Между тем стемнело; плачевная сцена осветилась факелами, фонарями и свечами, врачи и фельдшера перебегают от одного ра­неного к другому, не зная, кому прежде помочь; всякий с воплем и криком кличет к себе. Так бывало часто в Севастополе, на перевязочных пунктах, после ночных вылазок и различных бомбардировок.

Если врач в этих случаях не предположит себе главной целью прежде всего действовать административно, а потом уже врачебно, то он совсем растеряется, и ни голова его, ни руки не окажут помощи. Часто я видел, как врачи бросались помочь тем, которые более других вопили и кричали, видел, как они ис­следовали долее, чем нужно, больного, кото­рый их интересовал в научном отношении, видел так же, как многие из них спешили делать операцию, а между тем как они оперировали нескольких, все остальные оста­вались без помощи, и беспорядок увеличивался всё более и более. Вред от недостатка распо­рядительности на перевязочных пунктах оче­виден: 1) Врачебная помощь разделена бывает неравномерно. Между тем как раненым, кото­рые больше других ноют, подаётся безотлага­тельная помощь, другие — не менее страдаю­щие, но переносящие боль с терпением, оста­ются долго без всякого призрения. 2) Безна­дёжным раненым, которым гораздо нужнее духовная, чем врачебная помощь, расточаются нередко медицинские пособия без всякой для них пользы, отнимая у врачей время и силы, которые могли бы быть употреблены с боль­шею пользою для других, еще подающих на­дежду к выздоровлению».

Нарисованная Пироговым картина характе­ризует не только военную медицину времён севастопольской обороны. По свидетельству Е. И. Смирнова, подобное явление часто на­блюдалось на театре военных действий в поле­вых санитарных учреждениях всех армий первой мировой войны, особенно в санитарной службе царской армии. Оно может -иметь место в каждой войне, если не будет должным образом оценено значение организационных вопросов военной медицины, если не будут учтены уроки истории санитарной службы и особенности современных армейских операций. А лучшее изображение прошлого мы имеем в «Военно-полевой хирургии» Пирогова.

Убедившись вскоре после прибытия в Сева­стополь, что «простая распорядительность и порядок на перевязочном пункте гораздо важнее чисто врачебной деятельности», Николай Иванович «сделал себе правилом: не приступать к операциям тотчас при переноске раненых на эти пункты, не терять времени на продолжительные пособия, а главное не до­пускать беспорядка в транспорте, не

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: