Материал для сочинения по литературе
Но порой в стихах возникает иной образ России, иной характер. Он – в удалой песне про то, «как Стенька Разин утопил свою княжну», в лихой пляске, в звоне копыт быстроногого коня, в пьяной песне и хмельных слезах «у забора». «Солончаковая тоска» и разбойная удаль родной земли хорошо знакома поэту, который знает, что Россия – не только «малиновое поле и синь, упавшая в реку», но и «кандалы твоей Сибири, и горб Уральского хребта». Русь острожная, кандальная, «забубенная головушка» тоже есть в стихах поэта, и она так же правдива и органична, как и Русь монастырская, лесная, песенная.
В стихотворениях 1917-1918 годов появляются новые мотивы в облике Родины. В этих мотивах – порыв к новой жизни, «воспрянувшая», «прозревшая», «буйственная» Россия, к которой поэт взывает: «О Русь, взмахни крылами», вспоминая о разбойном загуле знаменитого Васьки Буслаева. И «пастушеская грусть» оборачивается «неуемным ветром», «ропотом буйных вод», радостью обновления. Но этот образ родины, буйный, дерзкий, в стихах Есенина достаточно скоро исчерпал себя вместе с оптимизмом и радостью по поводу случившегося в стране.
И снова появилась Русь – дремлющая, кроткая, печальная, крепко-накрепко связанная с образами родимого дома – матери, отца, деда, сестры, березами над прудом, отражением луны на воде. Этот образ сквозь тоску «кабацких» лет пронесет в себе герой есенинских стихов. И пусть нет в сердце прежней любви, но есть в нем уголок, где живут воспоминания, спасительные и светлые.
Для этого периода – периода 1920-1922 годов – очень характерным для Есенина стал мотив противостояния города и деревни, в котором раскрылась еще одна грань темы родины в творчестве поэта. Чудище города надвигается на тихую и кроткую деревенскую Русь, душит, губит. Стальной конь одолел коня живого. И тоска от ощущения гибнущей родины становится еще острее, потому что тот, старый образ «голубой Руси» является последней надеждой на воскресение души. Может, именно потому, что эта надежда последняя, он так страстно уговаривает себя, что возврата к прошлому нет, что родной дом им оставлен навсегда. Но в глубине души мечта о возвращении живет, как живет и вера в то, что там, на родине, его ждут. По сути, герой стремится в родной край, желая очиститься от грехов и заблуждений прожитых лет, ощутить себя снова молодым и свежим. Но сюжет «возвращения блудного сына» развернулся отнюдь не по классическим канонам. Новая деревня, куда со спасительной надеждой рвется поэт, живет совсем иной жизнью («Русь Советская»). Мужики говорят о том, как «красные» брали Перекоп, «деревенский комсомол» поет «агитки Бедного Демьяна», нет знакомых лиц, никто не рад гостю. Эта земля для поэта чужая. В нем еще живет дерзкое желание «задрав штаны, бежать за комсомолом», но холод отчуждения неминуем.
Многое изменилось вокруг, изменились люди, изменился и сам поэт. Неизменными остались лишь тихая, неброская красота родного края да чувство Есенина к родине.
Если юношей он кощунственно предпочитает Русь райскому блаженству, то в зрелости готов славить «всем существом в поэте шестую часть Земли с названьем кратким «Русь». Обратим внимание, насколько здесь, в стихотворении «Русь Советская», поэт отстраняется от официальных национальных и политических представлений. Для большевиков – хозяев обновленной России -, мечтавших о рабочем интернационале, тихая «грусть по березкам» нехарактерна. Есенин же намеренно смешивает новый образ разноязыкой многонациональной страны («шестая часть Земли») с древним, исконно русским названием – Русь, словно игнорируя официальный интернационализм новой власти.
Он еще старался полюбить эту новую страну, смириться и признать победу «стального коня» над живым как историческую неизбежность. Но душу не переделаешь, и остро, пронзительно звучит в стихах его просьба для тех, кто будет т рядом «в последнюю минуту»: «Положите меня в русской рубашке под иконами умирать». Если уж не получилось жить слитно с родиной, то хотя бы умереть так, как умирали деды и прадеды – в чистой холщовой рубахе под иконами…
Тема №7. Творчество В.В. Маяковского
Общая характеристика жизни и творчества.
Своеобразие поэтического языка Маяковского. Лирический герой поэзии раннего Маяковского
Образы и темы творчества. Маяковский о поэте и поэзии. Сатира Маяковского.
Материалы данного раздела могут быть использованы для выполнения следующих заданий:
составление хронологической таблицы по очерку жизни и творчества поэта,
индивидуальные сообщения по темам «Жизненный и творческий путь В.В. Маяковского», «Основные мотивы творчества поэта 1910 –1917 годов», «Художественное мастерство поэта», «Маяковский на службе у революции».
написание творческих работ «Своеобразие поэтического языка Маяковского», «Маяковский сатирик», «Маяковский о поэте и поэзии».
ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА В.В. МАЯКОВСКОГО
ДАТА |
ФАКТ |
| 7 (19) июля 1893 | Родился в селе Багдади недалеко от Кутаиси, в семье лесничего |
| 1902-1906 | Поступил в Кутаисскую гимназию. Увлечение марксизмом. Участие в событиях революции 1905 года («В гимназической церкви мы пели «Марсельезу», – из письма к сестре). |
| 1906 | Внезапная смнрть отца. Семья остается без средств к существованию. Переезд в Москву. Поступление в четвертый класс Пятой московской гимназии, активное участие в подпольной революционной работе. |
| 1908-1909 | Учеба в Строгановском художественном училище. Три ареста. После первого (в подпольной типографии) освобожден до суда как несовершеннолетний. После третьего ареста заключен на одиннадцать месяцев в одиночную камеру №103 Бутырской тюрьмы. В Бутырках начал писать стихи (первые опыты, записанные в тетрадь, были отобраны при выходе из тюрьмы), заинтересованно читал современную поэзию и классиков. Созрело решение: отойти от партийной работы и «делать социалистическое искусство». |
| 1910 | Выход из тюрьмы. Решение заняться живописью, так как свои поэтические опыты считает неудачными. Поступление в студию художника Келина, подготовка к поступлению в Училище живописи, ваяния и зодчества |
| 1911 | Поступление в училище в Училище живописи, ваяния и зодчества в Москве. Знакомство с Д. Бурлюком, а через него – с В. Хлебниковым, А. Крученых и другими футуристами. Вступление в первую футуристическую группировку – «Гилеи», где очень скоро становится одним из самых активных участников. |
| 1912 | Выход в свет первого футуристического альманаха «Пощечина общественному вкусу», где опубликованы впервые стихи Маяковского. |
| 1913 | Выход в свет первого маленького, напечатанного литографским способом сборника «Я!». Написана и поставлена в петербургском «Луна-парке» его трагедия «Владимир Маяковский», где он был режиссером и сыграл главную роль. Спектакль успеха не имел. Начались поездки футуристов по России (всего объездили 17 городов в течение 1913-1914 годов). |
| 1914 | Исключен из Училища живописи, ваяния и зодчества. Поездки в составе группы футуристов по разным городам России. Скандальность и дерзость выступлений. Знакомство в Одессе с Машей Денисовой. Сильное безответное чувство. Начата работа над поэмой «Облако в штанах». |
| 1915 | Живет в Петрограде. Завершена работа над поэмой «Облако в штанах». Знакомство с Л.Ю. Брик, дружба переросшая в сильное и продолжительное чувство. Вышедшая в свет поэма посвящена ей. Призван на военную службу, зачислен в военно-автомобильную школу. Работа над поэмой «Флейта-позвоночник». Знакомство с Горьким, чтение ему «Облака в штанах». Сотрудничество в журнале Горького «Летопись» и в популярном журнале «Новый сатирикон». Знакомство с Репиным, Ахматовой, Мандельштамом. Пишет поэму «Война и мир». |
| 1916 | Издательство «Парус», руководимое Горьким, выпускает книгу стихотворений «Простое как мычание». Пишет поэму «Человек». |
| 1917 | Восторженно принял Февральскую и Октябрьскую революцию В газете «Новая жизнь», издаваемой Горьким, напечатал поэтохронику «Революция», памфлет «К ответу» и пр.. Выступает в Политехническом музее в Москве с докладом «Большевики искусства». |
| 1918 | Пишет и ставит в Петрограде огромное агитационное действо – «Мистерию-буфф», где выступает и в качестве режиссера, и в качестве исполнителя нескольких ролей. Создание группировки «Комфут» – «коммунистический футуризм», идея наполнить искусство новым политическим содержанием. |
| 1919 | Переезд в Москву. Работа в РОСТА. Выполнил вручную несколько сотен агитплакатов («Окна РОСТА») и подписей к ним. Становление «лозунговой» поэзии, «подхлестывающей революционную практику». |
| 1921 | Распад «Комфута». Создание группы ЛЕФ («Левый фронт искусства)». |
| 1922 | Первый выезд за рубеж. Рига, Берлин, Париж с целью пропаганды советского искусства. Особенно полюбил Париж, куда неоднократно возвращался. |
| 1923 | Выход журнала «ЛЕФ», редактором которого стал Маяковский |
| 1925 | «ЛЕФ» прекращает свое существование. Не осуществившаяся мечта о путешествии «вокруг земли». Поездка в США и Мексику, восторженный прием в Нью-Йорке, Чикаго, Кливленде, Детройте, Питтсбурге, Филадельфии. |
| 1927 | Попытка возрождения журнала под названием «Новый леф». Просуществовал несколько месяцев. |
| 1928 | Попытка возрождения ЛЕФа в реконструированном виде под названием РЕФ (Революционный фронт искусств). Через четыре месяца выходит из состава РЕФа и подает заявление о вступлении в самую массовую организацию писателей – РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей»), с которой у него существовало очень много противоречий. Это было признанием собственного краха. Болезненно остро переживает происходящие изменения в идеалах эпохи и изменение отношения к нему общественности и власти. Знакомство в Париже с Татьяной Яковлевой. |
| 1929 | Поездка в Париж, письма, стихи Татьяне Яковлевой. Планы дальнейшей совместной жизни. Осенью получает впервые отказ в визе для выезда в Париж. Приходит сообщение о том, что Яковлева выходит замуж. |
| 1930 | Организует выставку «20 лет работы», куда не пришли ни представители власти, ни писатели. Из номера журнала «Печать и революция» исключен материал о юбилее творческой и общественной работе поэта, вырезан его портрет. Поставленная на сцене театра Вс. Мейерхольда «Баня» резко встречена официальной критикой. 14 апреля покончил с собой выстрелом в сердце. |
| 1935 | Замалчиваемое после смерти имя Маяковского Сталиным реабилитировано. Он был назван первым и «высокоталантливейшим» из всех советских поэтов. Началась посмертная спекуляция его именем и творчеством, где политика явно одерживала верх над искусством. Пастернак: «Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине». |
Своеобразие поэтического языка Маяковского. Лирический герой поэзии раннего Маяковского (материалы для сочинения). Голос Маяковского в поэзии с самого начала зазвучал мощно и скандально. Поэт претендовал на то, чтобы создать поэтический язык уличной толпы, до сих пор не имевшей права голоса в литературе. Он хотел говорить от имени толпы и получить это право, став понятным всем и каждому, докричавшись до любого, даже самого черствого, сердца. Этим объясняются особенности его новаторства в области стихотворной формы. Он одновременно громогласен и искренен, искренен до предела. Но то, что другие говорили шепотом, Маяковский захотел прокричать.
С первых шагов в литературе Маяковский отвергает всю классическую и современную поэзию как не способную выразить эмоции толпы – гнев, воодушевление, боль. В первой же своей поэме «Облако в штанах» (1915) он декларирует:
Пока выкипячивают, рифмами пиликая,
из любви и соловьев какое-то варево,
улица корчится безъязыкая –
ей нечем кричать и разговаривать.
И пусть эта «безъязыкая» улица, обретя язык, «заорала»: «Идемте жрать!», – он не отказался от своего страстного стремления стать ее глашатаем. Грубый голос толпы должен быть услышан, грубая действительность улицы имеет права на жизнь в поэзии. А в душе поэта, говорящего на языке толпы, о ней и для нее, живет острая и страстная мечта о прекрасном человеке, тоска по человеку. Как соединить несоединимое – грубость и мечту, дерзость и нежность, стремление к идеалу и грязную обыденность мира? Каким языком должен говорить поэт, соединяющий в себе все это?
Основные характеристики этого языка – громкость, естественность (разговорность интонаций), демократизм (в сфере лексики), красочность и выразительность – вплоть до гиперболизации в космических масштабах и плакатно-лозунгового стиля агитационных призывов. Благозвучие, напевность, музыкальность органически чужды этому языку. Не на «пении гласных», как в блоковской поэзии, должна строиться звукопись этого языка, а на «хороших буквах – Эр, Ша, Ща».
Адресованные толпе, стихи Маяковского содержат множественность обращений. Ведь он говорит не просто с традиционным читателем, ведя с ним интимный диалог о сокровенном на изысканном поэтическом языке – он словно орет на митинге перед толпой, стремясь докричаться до всех и до каждого. Обращается он к людям - то враждебно и дерзко, то с нежностью и жалостью, к Земле, к Солнцу, к любимой, к памяти, к Богу. Даже интимное стихотворение, обращенное к любимой, изменившей, предавшей, не оценившей чувств поэта, он называет «Ко всему» (1916). И действительно, это стихотворение начинается с обращения к любимой, а заканчивается криком в адрес «грядущих людей»:
Грядущие люди!
Кто вы?
Вот я,
весь
боль и ушиб.
Вам завещаю я сад фруктовый
моей великой души.
Современников ему мало, чтобы выкричать свою боль и обиду – достаточной для этого аудиторией будут еще и поколения потомков.
Эти дерзкие до оскорбительности обращения – окрики звучат даже в заглавиях стихотворений: «Нате!», «Вам!», «Эй!».
Его поэтический язык характеризуется контрастностью и гиперболизмом. И это естественно – ведь толпу нужно потрясать и ошарашивать резкостью переходов и силой выражений. Иначе голос поэта потонет в ее реве. Чтобы до нее докричаться, ее нужно заставить хоть ненадолго замолчать. Чтобы она замолчала, ее нужно потрясти. А контраст и гипербола – средства такого потрясения.
К. Чуковский в статье «Ахматова и Маяковский» называет его «поэтом-гигантистом», говоря, что в стихах он оперирует такими «громадностями», которые до него поэтам и не снились. Он словно глядит на мир в телескоп и даже слова выбирает со значением преувеличения, максимальной меры и степени: «шажище», «разговорище», «адище», «шеища», «хвостище», «язычище» и пр. Поэт творит собственные слова – неологизмы, ему тесно в рамках существующего традиционного языка. Он разрушает и традиционные нормы грамматики, расширяет диапазон слов, используемых в поэтических текстах. Такому огромному, с таким громогласным голосом, ему тесно в нормах и правилах языка – и не составляет труда эти нормы ломать и рушить. Сил у него для этого достаточно.
Понятия «тысяча», «миллион», «миллиард» для него обыкновенны, и количества, ими обозначаемые – нормальны. Если Наполеон прошел один Аркольский мост, то его герой «только в одном июле» прошел «тысячу Аркольских мостов». Если Наполеон посетил однажды чумной госпиталь в Яффе, то герой Маяковского «каждый день» идет «к зачумленным по тысячам русских Яфф» («Я и Наполеон», 1915).
О себе он говорит языком гипербол постоянно. Его герой столь огромен, что «расплавленный квартал» может надеть на голову, словно «рыжий парик». В стихотворении с вызывающим названием (эпатаж публики – излюбленный прием футуристов – прекрасно освоенный Маяковским) «Себе, любимому, посвящает эти строки автор» (1916) поэт мечтает, чтобы его личность не приобретала бы столь трагически огромного размаха: Великий океан мал в сравнении с ним, миллиардер – нищ («Моих желаний разнузданной орде / не хватит золота всех калифорний»), Данте и Петрарка – косноязычны, гром – тих, солнце – тускло. Он один способен вместить в своем сердце чувства и страсти всех любивших до него: сквозь «триумфальную арку» его любви «пышно, бесследно… пройдут любовницы всех столетий». Не то что Наполеону он бросает вызов – он собирается убить солнце, он готов на Бога замахнуться «ножичком» и на царских вратах в храме намалевать лик разбойника Стеньки Разина («Облако в штанах», 1915),.
И эти гиперболы в изображении себя отнюдь не служат самовосхвалению. Это попытка утвердить человеческую личность в борьбе с чудовищами современного мира – бездуховностью буржуазного потребительского общества, жестокостью бессмысленной войны, несправедливостью человеческих отношений, и прежде всего любви. Отсюда и вызов Богу, столь несправедливо этот мир устроившему, и вызов людям, которые живут так тускло и бессмысленно, так жестоко - равнодушны друг к другу.
Но есть еще одна причина его гиперболизированного мироощущения. Эта причина – война, первая война в истории человечества, не локализовавшаяся в маленьком по сравнению со всей планетой пространстве, а охватившая всю Европу, весь мир – первая мировая война. Чуковский в упоминавшейся статье так пишет об этом: «Со всех концов на арену истории, вызванные войною, вышли такие несметные полчища людей, вещей, событий, слов, денег, смертей, биографий, что понадобилась новая, совсем другая арифметика, небывалые доселе масштабы». По словам критика, Маяковский «чует мировую толпу», к ней обращается, от ее имени пытается говорить. Он чувствует себя гражданином Вселенной и не может говорить о каком-либо конкретном событии. Объектом его изображения становится все мировое побоище, вся Европа, которая зажженной люстрой подвешена в небе. («Война и мир», 1915).
С этим связана еще одна особенность его поэтического «я», до сих пор в русской поэзии не проявлявшаяся. Мы помним, как остро и страстно звучала любовь к России в поэзии Блока, как нежно - лиричен в стихах о «голубой Руси» Есенин, каким горьким и гордым чувством пронизаны гражданские стихи Ахматовой. Для лирического героя Маяковского такая категория, как родина, просто отсутствует. Кощунственная рифма «родина – уродина» («России», 1916) передает его отношение к понятию патриотизма. Патриотизм он в ранних стихотворениях заменил чувством Вселенной, а в творчестве советского периода чувство Вселенной наполнится классовым содержанием, и он заговорит о «социалистичьей нации» о «социалистическом Отечестве», назовет труд собственной родиной, будет страстно мечтать о том, чтобы « в мире без Россий, без Латвий жить единым человечьим общежитьем». Истоки его пролетарского интернационализма советских лет, вероятно, кроются в этих стихах, связанных с темой войны. Действительно, Маяковский, пожалуй, единственный крупный российский поэт без чувства Родины
Поэтический язык Маяковского – это не только язык гипербол, но и язык контрастов. Его излюбленный поэтический прием – антитеза. И важнейшей антитезой раннего, дореволюционного творчества Маяковского является противопоставление мира обывателей – поэтической индивидуальности, человека – толпе, себя – всем. Соотечественники – обыватели кажутся ему «ненужными, как насморк, и трезвыми, как нарзан». Его привлекает своей яркостью жизнь на Капри – острове, похожем на «женщину в розовом капоре». Ему хочется умчаться на быстрых пароходах, «наоткрывать десятки Америк», стать всем «хоть на день, да испанцами». Кислое и постное благоразумие соотечественников ему претит, он хочет, чтобы люди «любили, дрались, волновались», чтобы человек дерзко звал «на вальс» «землю саму», чтобы он заново вышил небо, чтобы открыл новые звезды. («Эй!», 1916).
В других стихотворениях этого периода («Нате!», «Вам!», «Гимн обеду», «Надоело», и пр.) облик соотечественников – обывателей еще более резок и отвратителен, интонации поэта еще более презрительны и вызывающе дерзки.
Они, «имеющие ванну и теплый клозет», «измазанной в котлете губой похотливо напевают Северянина», у их мужчин «в усах капуста», их густо намазанные белилами женщины смотрят «устрицей из раковин вещей». Человек – обыватель – это «два аршина безлицего розоватого теста», «желудок в панаме», лишенный каких бы то ни было человеческих способностей. А когда они все собираются в толпу, то это – «обрюзгший жир», «стоглавая вошь», громоздящаяся «на бабочку поэтиного сердца». Единственное желание поэта, рядом с ними ощущающего себя «грубым гунном», – плюнуть, оскорбить, «изыздеваться», стать собакой, злобно воющей на луну. Он ощущает себя не только огромным по сравнению с этими пигмеями, но еще и способным чувствовать, страдать, творить. Он владелец несметных богатств, «бесценных слов мот и транжир». Рядом с ними, похожими на грубых извозчиков, он – единственный «медлительный и вдумчивый пешеход». Его понять может только скрипка, такая же ранимая и нервная, которой он предлагает «жить вместе». («Скрипка и немножко нервно», 1914). Из этой антитезы, из противопоставления себя миру рождается важнейший мотив раннего Маяковского – мотив непонятости и трагического одиночества поэта во враждебном мире.
Но этот одинокий и страдающий герой одновременно может презирать и ненавидеть. Поэтому и образ лирического «я» у Маяковского тоже строится на контрасте.
Я – нежный, «сплошные губы» («Облако в штанах»), творец, способный раскрывать бесценные шкатулки слов.
И в то же время я – грубый, язвительный, жестокий, способный бросить вызов, ненавидеть, презирать, радоваться чужим мукам, выкрикнуть: «Выше вздымайте, фонарные столбы, / окровавленные туши лабазников!».
Эти противоречия образа «я» в поэзии Маяковского столь выразительны, что создают ощущение мятущегося сердца, не умеющего жить в ладу с миром. Он хочет любить – и не может любить, вынужден презирать и ненавидеть, потому что в этом страшном мире любить некого.
А чтобы изобразить этот страшный мир, готовый уничтожить человеческую индивидуальность своим тупым равнодушием, чтобы пробить стену непонимания и докричаться до современников, Маяковскому нужны не только гиперболы, но и фантасмагорические метафоры, которые в его стихотворениях становятся средством изображения мира. В этом мире цветники с красными цветами истекают кровью, словно «сердце, изодранное пальцами пуль», солнце на рассвете въезжает в город, словно полководец после сражения, «по трупам крыш» («Я и Наполеон»), полночь похожа на безумного убийцу с ножом, двенадцатый час бьет так, словно с плахи падает «голова казненного» (так передано нервное ожидание возлюбленной в поэме «Облако в штанах»)..
У него нет отвлеченных понятий. Метафоры строятся на конкретизации абстрактного, отвлеченного. Дни жизни похожи на острия штыков, жадность – это золотой микроб, прогрызший душу (образы из поэм «Война и мир» и «Флейта-позвоночник»).
Еще одна особенность метафор раннего Маяковского – их развернутость. Он умеет уподоблять не вещи, а процессы, создавая развернутые картины. Особенно ярко он передает состояния внутренней жизни человека через такие фантастические образы. Чуковский назвал его поэтом «катастроф и конвульсий», поэтом «горячечных и сумасшедших образов», воспаленного мозга и исступленных слов. Именно такие слова и картины – его метафоры
Во вступлении к «Облаку в штанах» ленивое сознание обывателя изображено как «мысль, / мечтающая на размягченном мозгу, / как выжиревший лакей на засаленной кушетке». Абстрактная категория «ленивое сознание», «ленивая мысль» Маяковским передана поразительно зримо, остро и эмоционально. Здесь все детали предельно выразительны – и жирный лакей мысли, и засаленная кушетка мозга. Объединенные в одну картину, они создают ощущение фантасмагорическое и незабываемо острое.
В той же поэме «Облако в штанах» есть еще одна развернутая метафора, в которой передано внутреннее состояние нарастающей нервозности. Оно похоже на картину из кошмарного сна:
Слышу:
тихо,
как больной с кровати,
спрыгнул нерв.
И вот -
сначала прошелся
едва – едва,
потом забегал,
взволнованный, четкий.
Теперь и он, и новые два
мечутся отчаянной чечеткой.
Из абстрактного, отвлеченного образа рождается живая картина. Интересное наблюдение над метафорами подобного рода сделал Ю. Карабчиевский в книге «Воскресение Маяковского». Автор говорит, что поэт берет обыкновенный языковой штамп, языковую метафору (в данном случае «нервы разгулялись» или «нервы шалят», «нервы расходились») и разворачивает ее в конкретную картину, живую, зримую, яркую, ощутимую.
Такая же развернутая и фантасмагорически конкретная картина пожара сердца есть в «Облаке в штанах» - с пожарными, с языками пламени, с обгоревшими стенками-ребрами, с «наслезненными бочками» глаз.
Во «Флейте-позвоночнике» есть пещера души, где хранятся, словно иконы, образы тех, «которые нравились и нравятся», есть зал мозга, где память собирает «любимых неисчерпаемые очереди», есть череп, наполненный стихами, словно заздравная чаша – вином.
Все эти потрясающие читателя неожиданностью метафоры построены на конкретизации отвлеченных понятий, на создании развернутых фантастических картин даже из привычных языковых штампов. Эффект этих метафор – необыкновенная выразительность стиха и предельная фантастичность, ирреальность изображаемого мира, мира, в котором живет герой Маяковского. Отношения его с этим миром катастрофичны. Поэт показывает предельное одиночество человека («Я одинок, как последний глаз / у идущего к слепым человека») в окружающем его враждебном мире фантастических чудовищ. Уйти от этого мира, бежать от его фантасмагории некуда, даже любовь, даже любимая женщина принадлежит этому миру кошмаров.
Говоря о необычности формы стиха, необходимо сказать о своеобразии рифмы и ритма в стихотворениях Маяковского. Изображение кошмарного мира невозможно в гармоническом, напевном ритме традиционной поэзии. Ритм Маяковского рваный, он ломает строчки, размещая особенно важные слова отдельно, – так и получается его неповторимая «лесенка».
Важнейшим конструктивным элементом стиха для Маяковского является рифма. Рифмы у него чаще всего неточные, но необыкновенно богатые. Особенный интерес представляют составные рифмы, когда слова рифмуются не попарно, а слово может рифмоваться со словосочетанием, где есть одинаковый набор звуков.
Вот отрывок из поэмы «Облако в штанах», где есть пример такой рифмы:
Я раньше думал –
книги делаются так:
пришел поэт,
легко разжал уста,
и сразу запел вдохновенный простак –
пожалуйста.
В этом отрывке словосочетание «разжал уста» рифмуется со словом «пожалуйста». Такая рифмовка словно разрывает слово, заставляя произносить его при чтении раздельно, как бы по слогам. Примеров подобных рифм у Маяковского очень много. Сам поэт однажды сказал, что подобное разрывание слов на части делает их до некоторой степени «фантастическими», обычные слова становятся непохожими сами на себя.
Таким образом, мы видим, что ритм и рифма у Маяковского решают те же задачи, что и его необыкновенная образность: они способствуют возникновению ощущения странность, неправдоподобия, фантастичности жестокого мира, в котором человек одинок и несчастлив.
И дерзким вызовом миру чудовищ звучит стихотворение «А вы могли бы?» (1913), где впервые открыто зазвучал голос поэта, способного жить, любить и творить в этом «адище города».
Итак, лирический герой раннего Маяковского несчастен, одинок, дерзок, свободен, хотя это свобода, добытая ценой противопоставления себя миру. И, что самое важное, он поэт, поэт толпы, поэт улицы, ненавистной, проклятой и жалкой одновременно.
Поэзия Маяковского до и после 1917 года существенно различается и по мироощущению, и по взаимоотношениям поэта с миром. Маяковский советского периода – это человек, нашедший свое «место в рабочем строю», испытывающий счастье от того, что «мой труд вливается в труд моей республики». Вероятно, он не разрешил противоречий в отношениях с миром в собственной душе, но в стихах декларативно сделал это. Поэтому и образная система, и круг тем у Маяковского советского периода в значительной мере отличаются от стихотворений 1910-1916 годов. Но две темы остаются для него постоянными, сквозными, проходят через все его творчество. Эти темы – размышление о месте, роли и сущности искусства и сатира.
Маяковский о поэте и поэзии (материалы для сочинения).. Безусловно, каждый взявшийся за перо так или иначе задумывался о смысле и цели своей деятельности. В русской поэтической традиции с девятнадцатого века существовало два ответа на вопрос, чему служит искусство, поэзия. Первый вариант ответа принадлежит Пушкину: искусство служит вечным ценностям бытия, «служенье муз не терпит суеты», оно независимо от веяний времени, насущных сиюминутных потребностей, категория пользы ему незнакома. Второй вариант ответа дает Некрасов: «Я лиру посвятил народу своему». В противопоставлении «поэт / гражданин» он выбирает гражданина, говоря, что поэзия должна служить «великим целям века», века, а не вечности. Поэзия двадцатого века также ставила перед собой и пыталась отвечать на этот вопрос – вопрос о смысле и цели искусства. Символисты видели в поэте избранника, осуществляющего связь между вечностью, истиной, тайной и людьми, человека, наделенного особыми способностями и несущего особую миссию, расплачивающегося за творчество ценой утраты части души, ценой отказа от