Материал для сочинения по литературе
Поп пытается познать устройство этого мира, понять, зачем все создано, для чего живет человек, почему «две тысячи лет… конца не предвидится» страшной войне добра со злом, “…но это океан. И стаканами его не вычерпаешь”. Действительно, человек не может докопаться до истины: слишком уж она глубоко зарыта. У него один выход – верить, но у советского человека отняли духовную веру, а вместе с нею и надежду. Шукшинский поп страдает оттого, что ему не хватает веры «в вечность, в вечную огромную силу и вечный порядок, который будет». Силу и страстность этой мечты автор показывает, трижды повторив в одной небольшой фразе слова «вечность, вечный». Без такой веры человеку на земле прожить невозможно. И поэтому страдающие люди пытаются найти правду в стакане. “Когда мы пьем это, мы черпаем из океана в надежде достичь дна. Но стаканами, стаканами, сын мой! Круг замкнулся, мы обречены”. И эта мысль – мысль об обреченности – тоже никак не может быть названа христианской. И все же шукшинский поп – верующий человек, потому что жизнь без веры для него невозможна.
Сам поп принял веру в Жизнь, смысл которой - “бежать со всеми, а если удастся, то и обогнать других…”
Через мироощущение попа Шукшин высказывает главную мысль рассказа: человеку нужна вера!
В финале Шукшин рисует страшную сцену: ”Оба, поп и Максим, плясали с такой какой-то злостью, с таким остервенением, что не казалось и странным, что они - пляшут. Тут - или плясать, или уж рвать на груди рубаху и плакать, и скрипеть зубами” Им действительно тяжело и больно от пустоты, от тоски, которая мучает их изнутри. Они пытаются заглушить ее спиртом, но эффект анастезии, обезболивания душевных мук длится очень недолго. В отчаянии они поют, словно кричат: ”Верую! Верую!”
Трудно сказать, вкладывал ли Шукшин особый смысл в эту деталь, но мне кажется, что не случайно поп в рассказе изображен больным, причем страдающим тяжелой болезнью легких – важнейшего органа – органа дыхания. Ведь дышать – значит жить. Он действительно болен, как и главный герой – Максим Яриков. Дьякон А. Кураев в книге «Школьное Богословие» пишет о том, что в течение нескольких десятилетий наши соотечественники дышали отравленным воздухом атеизма, и это неизбежно приводило многих к болезням духа. Выздоровление от этих недугов идет очень медленно и болезненно, люди проходят через увлечение оккультизмом, магией и другими примитивными формами веры. Однако главное состоит в том, что жажду веры убить в людях невозможно. Именно об этом, на мой взгляд, и пишет Шукшин, который отнюдь не идеализирует своих героев, хотя и любит в них то светлое начало, которое они сохранили в своей нелегкой жизни.
Обратимся к эпизоду из рассказа «Сапожки», когда мужики-шоферы спорят о том, сколько денег получает поп. Один из них кричит, что еще у студента-семинариста - стипендия сто пятьдесят рублей. Чтобы показать ошеломительность этого факта, герой по слогам произносит: «Сти-пен-дия», словно боится, что его не поймут, не поверят. А еще – «персональные «Волги» и «оклад пятьсот рублей»! Герой в пылу кричит, объясняя собеседникам причины такого материального благополучия попов: «А ты что думаешь, он тебе за так будет гонениям подвергаться?» И все-таки один из героев (Шукшин не указывает, кто, и оставляет эту реплику без всяких комментариев) в пылу спора произносит фразу: «Он должен быть верующим».
И эта простая фраза, без официального «гонениям подвергаться», без крика и ошеломительных сумм звучит очень выразительно, потому что по своему строю отличается от реплик спорящих. Она звучит будто авторские слова, авторская мысль – мысль о том, что не все в жизни меряется материальными понятиями – пользой, деньгами, а есть нечто более важное – вера. И не зря сразу после этой фразы и разворачивается спор главного героя с другими шоферами по поводу сапожек, покупка которых представляется безумной блажью, поступком, который можно совершить только сдуру или с перепою. Приятели-шоферы, привыкшие ко всему в жизни относиться с практической точки зрения, не в состоянии понять поступка, который продиктован любовью и верой в духовные начала в человеке, как не способны понять, что поп будет «гонениям подвергаться» «за так», без большого оклада и персональной «Волги».
Особую любовь проявляет Шукшин в своих рассказах к образу церкви. Он воспринимает ее как живое существо. Очень ярко автор раскрывает свое отношение к храму в рассказах “Крепкий мужик” и “Мастер”.
В рассказе “Крепкий мужик” Шукшин показывает героя, оторвавшегося от корней, утратившего связь с духовными истоками русского человека.
Шурыгин, бригадир колхоза «Гигант», получив в эксплуатацию новое складское помещение (здание церкви), решил снести его, а кирпич, оставшийся после разрушения церкви, пустить на свинарник. Получив разрешение председателя колхоза, он готовит тракторы для сноса церкви. Причем, когда сбегается народ, он ощущает себя важным деятелем с неограниченными полномочиями: перестает материться и не смотрит на людей – вроде и не слышит их и не видит. Таким образом Шурыгин пытается показать свою, как он считает, исключительность, важность исполняемой им миссии.
Народ пытается спасти церковь: просит, умоляет, требует, учитель призывает людей становиться под церковную стену, но все напрасно: ведь, по мнению самого Шурыгина, он совершает великий поступок, после которого его не забудут. Он недаром вспоминает своего односельчанина Ваську Духанина, который с церкви «крест своротил». Ему представляется, что именно таким образом можно прославиться навек, обрести вечную память и почет у односельчан. А хочется ему именно этого, как античному антигерою Герострату. Однако его не простят, потому что церковь играла слишком большую роль в жизни людей.
Церковь в рассказе – образ дома, спокойствия, тех сил, что питают человеческую душу: “как ни пристанешь, а увидишь ее – вроде уж дома. Она сил прибавляла…”. Она – хранительница прошлого, традиций, через нее проходили все этапы человеческой жизни: в ней крестили, венчали, отпевали. У Шукшина в рассказе есть одна очень важная деталь: кирпичи, из которых было сложено старое здание, крепкие, как литье; даже когда церковь рухнула, они рассыпались не по отдельности, а кусками – по несколько штук. Так же крепка и духовность, объединяющее людей начало.
И не просто на старинное здание покушается «крепкий мужик» Шурыгин, а на устои человеческой жизни, на то, чему трудно подобрать название в слове, - на корни, истоки, веру.
И поэтому герой поразительно одинок и в своем селе, и даже в родном доме. И звучат из толпы неодобрительные голоса, продавщица не хочет продавать ему бутылку, называют его «идолом», «дьяволом», жена не готовит ужин и уходит к соседям и даже мать бранится, и теми же словами, что и чужие бабы на улице у магазина: «идол», «дьяволина»… Ей, старой, совестно и страшно за сына. Действительно, вера, традиции – это то, что людей объединяет. А тот, кто пренебрегает объединяющими началами, остается в полном одиночестве.
Кульминационной сценой рассказа является сцена падения церкви, которая не может оставить читателя равнодушным. Образы, созданные Шукшиным, не позволяют воспринимать церковь как простое строение. Нет! Она – живое существо со своей историей, жизнью и смертью. “Смерть” церкви вызывает глубокое сострадание. Шукшин, используя прием олицетворения, «оживляет», «одушевляет» старое здание и передает ощущение невыразимой боли, жалости к церкви при помощи образов, напоминающих, если вдуматься, гибель живого существа.
“Хрустнуло одно бревно” - как будто кости хрустнули.
“…стена разодралась. Страшная, черная в глубине, рваная щель на белой стене пошла раскрываться” - словно рваная рана раскрылась прямо на наших глазах.
Церковь умирала быстро, но мучительно. Мы словно слышим ее стон, жалостный и молящий – он просит о помощи!
Не выдержала – “верх церкви с маковкой поклонился, поклонился и ухнул вниз”. Умерла…Она лежала “бесформенной грудой, прахом”.
Однако люди не забудут о ней, как не забудут и о ее “убийце” – Николае Шурыгине, который ради самоутверждения «свалил» церковь.
После прочтения рассказа у читателя остается глубокое презрение к Шурыгину за отсутствие души, ума, жалости, почтения к старине, истории, пренебрежение к вере, потому что его самовыражение происходит через разрушение святого.
Церковь выдерживала все: и войны, и революции; не выдержала лишь человеческой неблагодарности и бездуховности, а ведь сколько тайн, признаний, исповедей хранила она в своих стенах; все это – прошлое, являющееся частью жизни, которую никто не может разрушить, уничтожить или стереть.
Шурыгин упирает на то, что “стояла – никому дела не было, а теперь хай подняли”. Однако людям было хорошо от мысли, что есть церковь, а без нее – пустота - материальная и душевная.
Важные слова Шукшин произносит в последнем абзаце произведения: ”Мотоцикл вырулил из деревни, воткнул в ночь сверкающее лезвие света и помчался по накатанной ровной дороге в сторону райцентра. Шурыгин уважал быструю езду”. Проявляется гоголевский мотив удали, размаха, типичный для русского человека (вспомним «птицу тройку» из «Мертвых душ», вспомним слова о том, что «какой же русский не любит быстрой езды»). Но отсутствие духовного начала в сочетании с российской силой, удалью, порывом ведет к разрушительным, непоправимым последствиям.
Еще один рассказ, в котором возникает удивительно яркий и светлый образ церкви – это рассказ «Мастер». И, как и в «Крепком мужике», она играет огромную роль в человеческой жизни.
Жил в селе Чебровка Семка Рысь – «непревзойденный столяр», хоть и «забулдыга», человек, как говорится, с золотыми руками: все у него получалось и ладилось.
Летом мастер стал приглядываться к небольшой церковке в деревне Талица, находящейся в стороне от Чебровки, в которой не кипела бурная рабочая жизнь, а наоборот, она как будто остановилась, «из двадцати дворов осталось восемь».
В Чебровке, большом и шумном селе, есть церковь – большая, с высокой колокольней, построенная на горе, так, что было видно ее за пять километров, на что и рассчитывали строители. Правда, давно она стоит закрытая, с трещиной в стене.
И непонятно почему, но проигрывает большая чебровская церковь маленькой – талицкой. Церковка – “белая, светлая, легкая» – такими «живыми» эпитетами изображает ее Шукшин. Она, словно Божья посланница, появлялась совсем внезапно: ”Талицкую как будто нарочно спрятали от праздного взора, и только тому, кто шел к ней, она являлась вся, сразу…” Здесь звучит удивительный, тонкий мотив: есть вера напоказ, формальная, а есть та, которая «изнутри», чистая, светлая, которая и рождает истинную красоту человеческой души. Образ церкви настолько светел, чист и красив, что просто невозможно не проникнуться глубокой любовью к нему. Он как раз и символизирует истинную красоту.
Сам Шукшин очень любит ее и ее создателя; громадная благодарность звучит в строках: “О чем же думал тот неведомый мастер, оставляя после себя эту светлую каменную сказку? Бога ли он величал или себя хотел показать? Но кто хочет себя показать, тот не забирается далеко, тот норовит поближе к другим дорогам или вовсе – на людную городскую площадь – там заметят. Этого заботило что-то другое – красота, что ли? Как песню спел человек, и спел хорошо. И ушел. Зачем надо было? Он сам не знал. Так просила душа. Милый, дорогой человек!.. Не знаешь, что и сказать тебе – туда, в твою черную жуткую тьму небытия – не услышишь”. В этих строках звучит громадная благодарность за церковь, за веру, за любовь к миру и людям, за удивительную доброту – источник красоты.
Автор любит эту церковь, называя ее “белая красавица”, “каменная сказка”. И здесь она “живая”: радует глаз своей красотой, ясностью. И снова появляется образ-олицетворение: “много раз видела она, как восходит и заходит солнце” - церковь видит, слышит, чувствует – живет.
Маленькая церковь – приют для успокоения души, для покаяния и веры; после встречи с ней хочется жить!
Очень интересно описание церкви внутри: «…между стенами и полом не прямой угол, а строгое, правильное закругление желобом внутрь. …камни прикладка, хорошо отесанные и пригнанные друг к другу, внизу – темные, потом – выше – светлеют и вовсе сливаются с белой стеной. В самом верху купол выложен из какого-то особенного камня, и он еще, наверное, шлифован – так светло, празднично там, под куполом. А всего-то – четыре узких оконца». Детально, подробно описывает работу давнего зодчего Шукшин, словно глядит на нее глазами мастера из дня сегодняшнего, пытающегося разгадать секрет церковки. И все же в описаниях звучат не только «технические подробности»: зачем камень шлифовал, на какой высоте пристенок клал и пр. Есть в этом описании и другое, не менее важное – то впечатление одухотворенной красоты, которое производит церковка. Неведомый автор сделал все, что бы в маленьком пространстве создать ощущение свободы, ведь “ничто так не угнетает, не теснит душу, как клетка-квадрат”.
И пусть к судьбе церкви остаются равнодушны и «попы», и «родная Советская власть». Их довод продиктован здравым смыслом: исторической и архитектурной ценности церковь не представляет. Вот и получается, что никому церковка не нужна, кроме простого человека, испытывающего острую потребность в вере, красоте и радостном спокойствии души, которые давала церковь. И эту потребность дают не священнический сан, не образование, не полномочия власти. Она просто есть в душе или ее нет. В рассказе “Мастер” Шукшин произносит удивительную фразу, в которой выражена мысль о том, что не в каждом человеке есть душа, что это своего рода избранничество: “Умеешь радоваться – радуйся, умеешь радовать – радуй…”
Мастер не может ничего сделать, и чувствует обиду, досаду, вину и боль за эту “красавицу”: “С тех пот он про Талицкую церковь не заикался, никогда не ходил к ней, а если случалось ехать талицкой дорогой, он у косогора поворачивался спиной к церкви, смотрел на речку, на луга за речкой, курил и молчал”. Боль от бессилия, разочарования, от невозможности спасти ее оказалась очень сильной, она останется в душе Семки на всю жизнь. Черствость, равнодушие. Безверие и бездуховность несут в человеческую жизнь опустошение и страдание.
Маленькая церковка в рассказе не выглядит величественно, не украшена, однако внушает доверие и любовь своей “кротостью”, “добротой” и “милосердием”. Она как будто улыбается путнику, увидевшему ее, и на душе у человека становится легко и светло. И опять Шукшин использует при изображении церкви «живые», олицетворяющие образы, которые и позволяют судить об отношении автора к вопросу веры. Мне кажется, что Шукшин был человеком верующим, потому что в его рассказах вера помогает людям жить, преодолевать трудности, радоваться, любить друг друга и жить одним миром. А отсутствие веры словно обособляет человека от других людей, ведет во мрак одиночества и тоски. Церковь и вера нужны человеку. Когда же человека пытаются лишить их, у него появляется злость и боль в душе, чувство неудовлетворенности жизнью и страх перед пустотой и мраком.
СРЕДНЯЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШКОЛА №590
ОЛИМПИАДНАЯ РАБОТА ПО ЛИТЕРАТУРЕ
ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ – ОДНА БОЛЬ
(по стихам А. Вознесенского «Песнь вечерняя» и
Ю. Кузнецова «Атомная сказка»)
Работа выполнена ученицей
10-б класса Смирновой Марией
Учитель – Мительман О.М.
Санкт-Петербург
2002
«ПЕТЕРБУРГСКИЕ ИСТОРИИ» ТАТЬЯНЫ ТОЛСТОЙ
Что такое город? Например, Петербург? Дворцы, проспекты, площади, шпили, храмы, каменные львы, конные статуи, туман, Трезини, Растрелли, Росси – стандартный набор ассоциаций, «Санкт-Петербург за три дня», справочник туриста, уверенного, что в эти отпущенные ему судьбой три дня он действительно увидел, узнал (познал!), понял этот «непостижимый город … над бездной». У него в голове мозаика, а лучше просто путаница исторических фактов, имен, дат, архитектурных стилей, старых и новых названий. И это все он принимает за Петербург, великий город. И ошибается. Чтобы понять, что такое Петербург, нужно сначала читать книжки. А потом сквозь их страницы смотреть на все окружающее. Именно так – через иллюзии, фантазии, сны – смотрит на Петербург Татьяна Толстая.
Ее город ирреален. Самые яркие, запоминающиеся детали в описании ее города – это детали не «зримые», а «ощущаемые». Они связаны с погодой, с небом, с воздухом, с ветром – с чем-то нематериальным, но существующим несомненно. Ее излюбленные приметы города связаны с аномальностью, абсурдностью – с «томительными белыми ночами, выпивающими душу», осенними наводнениями, реками, бегущими вспять от «вздутого, устрашающего моря» и поднимающими изогнутые «водяные спины» в музейных подвалах (всюду, где нормальной жизнью живут нормальные города, наводнения бывают весной, реки текут в моря, а ночи – темные). А на Литейном в подворотне висит табличка: «Каждый день – крокодилы, вараны, рептилии»: то ли «портвейновый кошмар», то ли зов « с привидевшейся Амазонки, с призрачного Нила или с иных, безымянных рек, тайно связанных подземной связью с серыми невскими рукавами». Мотив аномальности, граничащей с безумием, – вот ее Петербург.
Ее город порой страшен. Страшны морской ветер и сырость, «пробирающая до костей», «секущий, холодный ингерманландский дождь», «третьи и четвертые дворы», через которые нужно бежать, не оглядываясь, улицы, где рано темнеет осенью, с лиловатым, «словно в мертвецкой», светом фонарей, «опасный мрак подворотен», «бронхитная погода», «ноябрь с ежеминутно меняющим направление снеговым ветром», или март, когда с рек и с залива «дует чем-то таким страшным, что обдирает лицо докрасна за шестьдесят секунд, руки за десять». Ведущими мотивами описания города становятся мотивы болезни, гибели, страха. Но дыхание смерти и страха здесь не убивает жизнь, а наоборот, словно взывает к ней сквозь пронизывающий холод, ужас подворотен, третьих и четвертых дворов, темных улиц. Пережив все это, еще острее хочется жить, любить жизнь, ее робкое тепло; даже убогий домашний уют – «животное, кухонное, батарейное тепло человеческого жилища» – оборачивается «драгоценным чувством живой жизни»
Ее город фантастичен. Это город-сон, и не просто сон, а «чужой сон». То ли сон зловещего «царя-плотника» (еще одна абсурдная, фантастическая деталь – ведь в нормальном мире все не так, и цари правят государствами в горностаевых мантиях и тяжелых золотых коронах, они величественны, горды), то ли сны Пушкина, Гоголя, Достоевского, Блока, которые развешены над городом «как тонкая моросящая паутина, сетчатые дождевые покрывала», то ли наши собственные сны… Город постоянно меняется, двоится, троится.
Здесь много воды, а у нее «переменчивый цвет и обманчивые облики», и она «притворяется небесным городом», «золотое на голубом, зеленое на черном», а на самом деле это всего лишь сон, чужой сон. И драгоценности, хранящиеся в музеях этого города, тоже призрачны и фантастичны до ирреальности, словно во сне: «разваливающиеся сырым песком коллекции, шаманские маски из петушиных перьев, кривые заморские мечи, шитые золотом халаты».
И красоты фантастического города – это красоты, существующие лишь в высоте, «от второго этажа и выше», парящие в воздухе «маски, вазы, венки, рыцари, каменные коты, раковины, змеи, стрельчатые окна, витые колонки, львы, смеющиеся лица младенцев или ангелов» – фантастическое единство несоединимого, словно во сне. А самое потрясающее в городе – «особенный воздух верхних этажей, то серый, то золотой, смотря по погоде». И познать эту красоту можно только оторвавшись от земли – либо подняв голову, либо гуляя по крышам. В этих описаниях словно переплетаются мотивы сна, фантазии, зыбкости, литературы, смены масок и обликов.
В описаниях города часто звучит мотив ветхости, обыденности, нищеты. Немытые окна, ржавые крыши, осыпавшаяся штукатурка, загнутые кровельные листы, хлам на балконах, развешанное белье, «синие рябые кастрюли на подоконниках», асфальт, пыль, лужи, «кошмарные парадные, пахнущие кошками и человеком», «мусорные баки, ларьки с кефиром «Петмол», плавленые сырки, трехлитровые банки между окон с немытыми стеклами. Здесь жизнь повернула «в сторону полного разорения», «потолки осыпались на скатерти, а обои свернулись в ленты». Может быть, вопрошает автор, город, потеряв статус столицы, опустился, словно стареющая красавица? Но это лишь предположение. Про этот город ничего нельзя знать и понимать до конца, как нельзя разобраться в фантазиях и снах. Ведь рядом с убожеством постоянно живут золотые шпили – один с ангелом, другой с корабликом, статуи, сирень. И мотив нищеты словно преобразуется, переплавляется в мотив ирреальности, сна, зыбкости.
В этом городе и люди особенные, словно снящиеся друг другу или видящие сны о собственной жизни. Они гуляют по крышам, они не моют окон, и ванна у них на кухне, и судьбы их фантастичны, словно во сне. Этот город, «неприспособленный для простой человеческой жизни», «не по-человечески прекрасный, не по-людски страшненький», творит, определяет судьбы своих жителей. «Я непременно куплю в Питере квартиру: я не хочу простой человеческой жизни. Я хочу сложных снов, а они в Питере сами родятся из морского ветра и сырости»… «Непременно, непременно куплю себе квартиру в Питере, слеплю себе гнездо из пуха, слюны, разбитых скорлупок своих прежних жизней, построю хижину из палочек, как второй поросенок, Нуф-Нуф. Натаскаю туда всякой домашней дряни, чашек и занавесок, горшков с белыми флоксами, сяду к окну и буду смотреть чужие сны». В одном небольшом эссе о городе («Чужие сны») этот мотив питерской судьбы повторен дважды, с некоторыми вариациями, но в целом об одном и том же: невозможность «простой человеческой жизни», стремление создать нечто из обломков прошлого.
Для меня типично питерские истории – это истории, поведанные Татьяной Толстой в рассказах «Соня» и «Река Оккервиль». Очень разные истории. И по времени действия (до войны и сегодня), и по характерам главных героев («дура» Соня и интеллектуал Симеонов). И все-таки в них есть нечто общее, прежде всего в характерах главных героев: она – некрасивая старая дева, он – тоже не Аполлон, старых холостяк в дешевых носках. Мотив одиночества среди людей – это для Толстой типично питерский мотив. Еще бы, ведь в снах мы всегда одиноки.
От своего одиночества герои Толстой не страдают. Соня его вообще не чувствует, потому что она постоянно живет чужими жизнями, жизнями тех, кому постоянно помогает. А Симеонов своим одиночеством наслаждается, оно для него «блаженное одиночество», которое хоть и живет скудно, неуютно, «ест со сковородки, выуживает холодную котлету из помутневшей литровой банки, заваривает чай в кружке», но это не самая дорогая плата за высшие ценности бытия, за пушкинские «покой и волю».
Но главное даже не в факте одиночества, а в том, что его порождает. Оба героя – и Соня, и Симеонов – живут не в реальном мире, а в идеальном, в мире фантазий, снов, грез. Она – в высокой любви к вымышленному Николаю, который существует лишь в письмах и имеет ровно столько общего с настоящим, сколько засушенные цветы из его писем – с летним лугом. Он – в любви к Вере Васильевне, которая материализуется лишь прекрасным голосом с пластинок и существует в придуманной Симеоновым судьбе («увядшее старинной лепки лицо», тонкие руки, эмиграция, Париж или Шанхай, забвение) да еще в фантастическом мире реки Оккервиль.
Реальный мир для героев обоих рассказов – это безымянные люди, у которых Соня нянчит детей, и безымянные женщины Симеонова; это служба в каком-то музее у Сони и перевод каких-то книг с экзотических языков у Симеонова. Реальность призрачна и тускла. А мечта – зрима и прекрасна. Снова – сон и явь. А сны, как известно, «сродни литературе».
И поэтому Симеонов из рассказа «Река Оккервиль» – это литературный герой. Не просто в том смысле, что он герой литературного произведения, а скорее - литературного происхождения. Об этом происхождении свидетельствуют обмолвки, намеки, разбросанные по всему тексту рассказа, отсылающие читателя к литературным предкам героя. В рассказе упоминается «огромный, пучеглазый, с разинутой пастью зубастый царь-плотник, все догоняющий в ночных кошмарах, с корабельным топориком в занесенной длани, своих слабых, перепуганных подданных». Это сложный, «многослойный» образ. Он навеян, разумеется «Медным всадником» Пушкина, и в Симеонове просматривается «бедный Евгений», «маленький человек», у которого стихия отняла простое человеческое счастье, который в