Фольклор - как главный фактор отражения культуры казачества
Сознавая, что душа народа в его песнях, А.Т. Губин прибегает к обильной цитации песенных текстов, пытаясь постичь психологию казака и его мироощущение, и песней ответить на вопрос: что такое казак? Выстраивая художественную концепцию казачества, А. Губин пропитал роман идеями и образами народной песни. Он сам говорил: "О песнях не говорю – это дрожжи моих книг", то есть старинные казачьи песни – это то, что питает, насыщает, делает объемнее, глубже, значимее первоначальный замысел романа"[2]
В дневниках автора содержится замечание, характеризующее поэтику "Молока волчицы": "Главное в романе – поэзия, элегия, тон и песня...". Писатель, как уже говорилось, хорошо знал и любил старинные казачьи песни. В романе "Молоко волчицы" (глава "Добыт под песню") он пишет: "Я собирал их (песни) в тускнеющей памяти старых песенниц, бывалых запевал, чудом уцелевших в бурях времени... Разыскивал в пепле прошлого, как стершиеся и растерявшиеся золотые монеты, – не видно уже изображений царей, знамен, орлов, но звенит золото и во тьме пламенеет" .Зная цену доброй песне, А.Губин бережно записывал их, вслушивался в слова, чутко улавливал мелодию, раздумывал над содержанием, чтобы потом лирическое и эпическое начало сплелись в едином стилевом потоке, чтобы художественный образ "ожил" в песенном звучании, чтобы читатель мог зримо почувствовать конкретную историческую и бытовую ситуацию, ощутить остроту конфликта: "Дорого стоили мне старинные казачьи песни, много потратил я вина – трезвый казак ни за что не запоет, слов не помнит, а выпьет чарочку-другую – и слова на волю запросятся…" [3]
Песня, в одной упряжке с самой историей помогла писателю не только умом, но и сердцем понять, что казачество "не было единым, монолитным в своей среде": оно было разнообразным – и по происхождению, и по социальному статусу. В казачью среду вливались и поздние переселенцы, для которых новая родина долго казалась чужой. "Долго пели полуссыльные казаки: "Да все-то мне немила чужая сторона". Но для их детей мачеха-земля стала матерью. "И на службе в дальних странах пели сытые казачьи сотни: О тебе тут вспоминаючи, как о матери поем, про твои станицы вольные, про родной отцовский дом" [4]
А.Губин широко и многообразно использует казачий фольклор – этот бездонный кладезь народной поэзии. Писатель опирается на казачьи песни как на самобытное эстетическое явление, представляющее собой не просто синтез привнесенных различных элементов, но фольклорный жанр, отличающийся разнообразной тематикой, широким кругом проблем, идеалами добра, яркой словесной и музыкальной образностью, высокой нравственностью. При богатой духовности, необычайной красоте и замечательном богатстве психологических мотивировок, подсказанных самой жизнью, неуловимо воздействующих на чувства и память людей, песня не давала таким образом прерваться связи поколений и сохраняла лучшие черты народного характера: "Казак без песни, как и без коня, – не казак" – гласит народная мудрость.
В главе "Добыт под песню" А.Губин рассказывает, что казаки "пели так, что деревья роняли листья, реки замедляли бег, а воины опускали оружие" и объясняет смысл несколько необычного названия главы: "И лучший охотник мира бессилен перед королевской дичью русских лесов – глухарем: не подойти и на триста шагов... Но когда эта птица поет перед зарей любовную песнь, можно стрелять рядом из пушки – не услышит, так увлечен пеньем. Потому и говорят до сих пор охотники об убитом глухаре не иначе: добыт под песню".
Так под песню, "сложенную безвестными солдатами в трудных походах российских" "Как на Линии было, на Линеюшке" был взят последний отряд "Волчьей сотни". "Кровенила душу песня, вливая вместе с тем странную безмятежность. Душа поднимала навстречу песне сломанные крылья. Окунувшись в прошлое, вспоминая мирные рощи, бег станичной реки, звон благовеста..."
Как на Линии было, на Линеюшке...
На славной было на сторонушке...
Там построилась новая редуточка,
В той редуточке команда казацкая...
Слушая песню, "волки" "потонули в воспоминаниях. Под эту песню их баюкали матери в бедных казачьих хатах. С этой песней плыли их деды по бурному морю. Ходили на дальние заставы. И возвращались в станицы.
Все прошло, пролетело. Ни песен, ни родных, ни отечества".
Волчьей сотне легко было расстрелять преследовавших их казаков-чекистов, так как засели они как раз над ущельем, где ехали красноармейцы. Но запели чекисты старую казачью песню, полную грусти и скрытой доблести. Не могли волки прервать песню, упустили момент, и сами попали к преследователям. "Вяло подняли руки, сожалея лишь об одном – что песня до конца допета. Вот если бы ее начать сначала!".
Это одно из самых сильных и впечатляющих мест в романе. Повествованию придана повышенная эмоциональность, ритмическая напряженность. Используя комбинированный прием сочетания эпического построения и песенных элементов, А.Губин добивается поэтической взволнованности и трагической приподнятости описания, глубоко воздействуя на читателя. Известная казачья песня, вплетаясь в эпическое повествование, создает уникальной ощущение: несмелое далекое начало песни заставляет читателя прислушаться, внутренне напрячься, замереть вместе с волками. По мере приближения арбы с чекистами ярче звучит песня, сильнее бьются сердца волков; волнение, связанное с близкой развязкой, не отпускает внимание читателя. Глубокий психологизм, детализация человеческих чувств, поразительная эстетическая чуткость, чувство меры, отличающее талант писателя, определяют необычайную силу губинского повествования, идущую от народно-песенных идеалов, образов и символов.
Все многообразие старинных казачьих песен необходимо было автору романа "Молоко волчицы" А. Губину для создания художественного образа казачества. Широкие эпические полотна и небольшие лирические картины в романе богато "озвучены", проникнуты дыханием жизни, движения. На наших глазах вершится история, и это романное движение определяется не только построением эпопеи, но и умелым отбором необходимых автору поэтических средств.
Примечание
1.Губин А.Т. Книга сына о доме и матери. – Нальчик, 1995. – С. 328.
2. Там же
3 .Губин А.Т. Молоко волчицы. – Нальчик, 1994. – 734 с..
4. там же
Н.А.Павленко
(г. Краснодар)
ОБРЯД "ВЯЗАНИЯ КОЛОДКИ",
БЫТОВАВШИЙ В СТАНИЦАХ ВЕРХНЕЙ КУБАНИ
(на примере ст. Кардоникской и Зеленчукской)
Старинный славянский многодневный праздник проводов зимы и встречи весны – Масленица – единственный крупный дохристианский праздник, который не получил нового истолкования и не был приурочен к христианскому календарю[1].
Приходилась Масленица на важный период земледельческого календаря – начиналась подготовка к ответственным весенним и летним сельскохозяйственным работам. Главную роль в масленичных обрядах играли общинные традиции [2], кроме того, значительная их часть так или иначе была связана с темой семейно-брачных отношений. Брачные мотивы в календарной обрядности встречаются не случайно, т.к. возвеличение брака совершалось не только в целях пожелания семейного благополучия, но и для воздействия на плодородие земли. [3].
И общинные традиции и любовно-брачная тематика нашли свое отражение в масленичном обряде "вязания колодки". Этот обряд, в котором публично осуждали тех, кто не выполнил своего жизненного долга, являлся как бы противопоставлением традиционного для славянской масленичной обрядности чествования молодоженов, поженившихся в течение прошедшего года.
По бытующему в этнографической литературе мнению, обряд "вязания колодки" специфичен для украинской и южнорусской масленичной обрядности[4].
Имеющиеся в распоряжении автора полевые материалы показывают, что он бытовал и в станицах Верхней Кубани. "Вязание колодок" было посвящено наказанию парней и девушек, не вступивших в брак в течение прошедшего года. Наказание бывало шуточное и символическое, но для того, над кем оно совершалось, весьма чувствительное. В верхнекубанских станицах парню или девушке, не выполнившим, по мнению казаков, своего жизненного предназначения, к ноге привязывали "колодку" и заставляли некоторое время ходить с ней. [5].
"Колодки" были очень разнообразны, это мог быть кусок дерева, полено, ветка и прочее, а также лента или кусок материи. Иногда "колодку вязали" перевязывая куском материи через плечо[6].
Такие разновидности, как полено, деревяшка и прочее являются наиболее архаичной и универсальной формой, материя и лента – поздние формы "колодок". [7].
Самыми активными исполнителями обряда были замужние женщины всех возрастов. Чтобы отвязать "колодку" откупались деньгами или угощением, если же возможности избавиться не было, приходилось носить ее целый день, а то и до окончания Масленичной недели. Нередко "вязали колодку" и на праздник Покрова Пресвятой Богородицы (14 окт.), причем, в отличие от масленичного "вязания", совершая обряд над девушкой, приговаривали "Пришла Покрова – заревела девка, как корова". [8].
С течением времени глубинный смысл забылся, и основной задачей стало получение "откупа"."Вязание колодки" относится первому типу эротических обычаев, т.е. к тем, которые касаются взаимоотношений полов, и в которых наиболее отчетливо проявляется традиционный общинный дух – явственно проявляется заинтересованность общины в увеличении своей численности. [9].
Кроме того, на центральное место обряда выходит его социальная функция – контроль над сферой брачных отношений и выполнением всеми важнейшей гражданской обязанности: вступать в брак и рожать детей.
Примечания:
1. Соколова В.К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. – М.: Наука, 1979.
2. Белецкая М.В., Великая Н.Н., Виноградов В.Б. Календарная обрядность терских казаков // ЭО. – 1996. – № 2
3. Пропп В.Я. Русские аграрные праздники. – Л., 1963.
4. Соколова В.К. Весенне-летние обряды русских, украинцев и белорусов. – М.: Наука, 1979.
5. Инф. Басова Н.М. 1929 г.р., ст. Кардоникская, беседа – август 1998г.
6. Инф. Супрунова А.А., 1915 г.р. ст.Зеленчукская, беседа – август 1998г.
7. Бондарь Н.И. Календарные праздники и обряды кубанского казачества. – Краснодар, 2003
8. Инф. Почача Е.В. 1914 г.р. ст.Кардоникская, беседа – август 1998 г.
9. Токарев С.А. Эротические обычаи // Календарные обычаи и обряды в странах Зарубежной Европы. Исторические корни и развитие обычаев. – М.: Наука, 1983.
Яровой А.В. (г. Ростов)
КУЛАЧНЫЙ БОЙ В КУЛЬТУРЕ ДОНСКИХ КАЗАКОВ
Как отмечает Т.А.Бернштам, едва ли не единственным видом мужского союза с некоторыми архаичными формами ритуализированного – военного/борцовского – поведения в мирной бытовой ситуации предстает организация кулачного боя(1). По мнению А.М.Золотарева, кулачные бои носили когда-то ритуальный обрядовый характер и проистекали, вероятно, из соперничества двух фратрий, селившихся по разным берегам двух рек и почитавших Волоса и Перуна (2)
Видимо следует различать такие понятия как «драка» и «кулачки», так как их различает традиционная культура. Под кулачным боем понимается такой тип рукопашного состязания, как «бой кулаками без применения оружия»(3); «драка кулаками для забавы из молодечества», где соблюдались определенные правила: «лежачего не бить, мазку (на ком кровь) не бьют; рукавички долой»(4). Собственно, разграничение кулачного боя и драки мы находим в указе Екатерины I от 21 июля 1726 г. В нем регламентировалось, чтобы у бойцов «никакого оружия и прочих инструментов ни под каким видом к увечному бою не было… и во время того бою драк между собою не чинили…»(5).
О функциональном значении этих событий существует ряд раз-личных мнений, особенно у исследователей использующих в своих работах гендерный подход. Под дракой понимается институированный способ разрешения напряжения между деревнями, своеобразный вклад неженатой молодежи в укрепление репутации деревни(6). С другой стороны Т.Б.Щепанская считает, что главным в праздничной драке следует считать демографический контекст: драки как телесная практика, связанная с другим (рождение, брак, смерть) и влияющая на течение демографических процессов(7). Такие представления не только не учитывают места боя-драки в общей картине праздничной куль-туры, но и не рассматривают кулачный бой как знаково-ритуальное явление. Односторонним выглядит и мнение А.К.Секацкого о драке, как необходимом инструменте воспитания духа воинственности(8). Наиболее обобщенным представляется взгляд И.Агапкиной и В.Плотниковой о ритуальных поединках между двумя партиями (сторонами) представляющими родовые, территориальные или социально-возрастные объединения или группы обрядовых лиц, которые связываются с символическим воспроизведением борьбы двух начал (добра и зла, лета и зимы) совершаемой, как правило, на переломе старого и нового года, календарных сезонов; с идеей защиты своего пространства; с реликтами посвятительных обрядов, имевших испытательный характер(9).
Информаторы отмечают, что кулачные бои проходили между Святками и Масленицей включительно(10), на Троицу(11), Красную горку(12). Наибольшего размаха они достигали в последние дни масленичной недели(13).
По заметкам Ф. Крюкова кулачные бои проходили с Покрова до Троицы включительно. Обычно проходили они во второй половине дня(14) и длились до сгущения сумерек. Участники одних боев были только подростки(15), других дети, молодежь, взрослые(16). Бои происходили как между концами одной станицы, близлежащими хуторами, так и между женатыми и холостыми, православными и раскольниками, казаками и мастеровыми(17).
Бои начинались по-разному, если они специально не подготавливались. Так, в Гуляй-Борисовской слободе говорили: «То ли из-за девки, какой или, скажем, срезали коньки у одного, за него заступились и поехало»(18).
Если договаривались заранее, приглашали известных бойцов. Иногда известные силачи вступали в бой на завершающей стадии, так как являлись на кулачки, а сидели дома и ждали когда их позовут на подмогу(19).
Перед началом боя по улице шли подростки с криком, свистом, стрельбой из самопалов – сзывали на бой(20). Свист и стрельба обычно использовались как средство отпугивания нечистой силы(21), о том, что перед кулачками свистят «по особенному» отмечено у многих авторов. Едва ли не первым упоминанием о том содержится в грамоте митрополита Кирилла от 1274 года: «в божественные праздники позоры некакы бесовскыя творити, с свистанием и с кличем съзывающие некы скаредные пьяница и бьющеся дрекольем до самой смерти и взимающе с убиваемых порты»(22). Свист перед кулачками отмечал Ф.Крюков: «С краю, в самых безопасных местах, бегали маленькие ребятишки, гоняясь друг за другом: они пронзительно свистали каким-то особенным посвистом»(23).
Бойным местом обычно являлись: река(24), балка, майдан, лес(25). Известные в центральных губерниях России кулачные бои на вершине горы или холма(26), встречаются и на Дону, где холм заменяется курганом, как, например, в хуторе Вислом, Семикаракорского района. Начинали кулачки дети, продолжает молодежь, а заканчивают взрослый. По заметкам М. Харузина это происходило так: «Часто между собравшимися на улицу молодыми казаками завязываются кулачные бои. Все «ребята» разделяются на две партии: жители одного конца станицы идут против жителей другого конца «стенкой на стенку». Сначала, обыкновенно, засылают маленьких казачат, которых «травят друг на друга». Мальчишки набегают друг на друга верхом на палках, вооруженные прутьями и с криком «ура». Вслед за ними уже вступают в бой и взрослые. Кулачные бои особенно ожесточённы бывают осенью, весною около Троицына дня, а также на масленице. В это время молодёжь собирается большими партиями, и кулачный бой устраивается между двумя хуторами или между хуторами и станицей. В этих битвах, наравне с казаками, принимают участие и живущие при станицах им хуторах иногородние»(27).
Иногда были исключения. Так, в станице Маныческой на масленицу «Биться начинали ветераны в возрасте 70-ти лет и старше, кто мог, конечно. Выйдя из церкви, потоптавшись и размявшись на майдане, т.е. на главной станичной площади, которая перед церковью и находилась, они начинали задирать друг друга словесно, напоминая каждому о совершенных им за его длинную жизнь прегрешениях или даже злодеяниях, но, что хуже всего, о том, что вызывало насмешку и выставляло старика в нелепом, а то и позорном виде. Память у ветеранов была хорошая и они запросто могли припомнить полувековой и более давности неосторожность или оплошность друг друга. Словесная разминка переходила во взаимные толчки в грудь и плечи, а иногда и кулак свистел в воздухе, с былой резвостью и точностью попадая в скулу, нос или ухо оппонента. Деды быстро утомлялись, и их место занимали мужчины лет 60-ти, в соку ещё. Постепенно подтяги-вались казаки наиболее боеспособных возрастов – 30 – 40-летние. Сражение обретало правильный вид. По заметкам С.Т. Пивоварова в ст. Нижнекаргальской кулачки проходили так: «Из тёмной древности был обычай во многих станицах, в осенние и зимние вечера сыновья казаков, выростки от 8 лет до 18-и выходят на улицу и кричат: «Кутьяне, выходи!» У них станица делилась на две части – нижнюю и верхнюю. Становятся затем в два ряда, начинают меньшие: один другого кулаком, из одного ряда пять, из другого десять – и пошла потеха рукопашная. Какая партия не устояла, все бегут, за ними гонятся, кричат и те и другие; но кто сел на колени, того не бьют; у кого нос разбит и кровь течет, он, утершись, снова встает на бой. Часто казаки втравливали малолетков в драку и кого хвалили при этом, а иного трусом называли. Нижнекаргальцы на Святой неделе выходили к Быстрян-ской станице и на рубеже между станичными юртами начинали бой. Начинали прежде дети, а за ними совершенно взрослые служилые казаки, все чиновники, кто бы какого чина не был, отставные казаки и старые старики. Поднимался крик, шум; случалось один другого ушибали так, что ушибленного отливали водою. С каждой стороны человек по 200 кидалось в одну кучу и бились по чему попало; разгорячившись не смотрели и на сидячего. Сзади боя лежали старики, и когда их сторона не удерживалась и бежала, тогда и они скидали с себя кафтаны, бросали их и вступали в бой; и в них загорался дух военной ревности. Видно было – то та сторона уступала место сражения, то в минуту другая и бежала до самой своей станицы. Такая забава производилась не один день, не два, по несколько дней. Бывали договоры: кто с этого места собьёт, тот ставит ведро водки, кто не устоит – тот два ведра, и там же её распивали; но всякий день, шедши с бою, проходили с песнями на станичную беседу и пили станичную водку – полведра или ведро. При кулачных боях всегда приходили молодые женщины и девицы, играли песни, водили «танки» и знакомились с другими станичницами, как можно одевшись в лучшее платье».
Историк Броневский писал, что «в последний день масленицы, по всем улицам из дома в дом, бегают, суетятся; пьяные и трезвые, пешие и конные, стреляют, кричат и поют. Город как бы в мятеже, но жители с миром и любовию провожают масленицу и Прощеный день, подобно тому, как греки и римляне некогда праздновали вакханалии… В отдаленных станицах, где нет высшего начальства, несмотря на запрещение в первые дни поста, силачи съезжаются на кулачный бой. Для избежания несчастного случая знаменитым богатырям не позволяют принимать в оном участия».После построения кулачники начинали задираться «для куража». В станице Мечетинской обычно кричали: «Дай бойца! Все на всех! Зачинать!», кричали оскорбления и клички («Рогожа – никуда ни гожа!» и т.п.). Оскорбления и крики перед боем имели глубокие исторические корни, и восходили к тем временам, когда между ратями начиналась словесная перепалка. Цель одна: досадить противнику и разозлить себя. Несторовская летопись упоминает об этом явлении, повествуя о сражении между новгородцами и поляками в 1018 г(28). Есть это и в «Слове о полку Игоревом»: «Тии бо бес щитовъ, съ засапожныкы кликом плъкы побЂждаютъ, звонячи въ прадЂднюю славу»(29). Затем в бой вступали дети лет 10-15 для «затравки», потом молодежь и, наконец, взрослые. Доподлинно известно, что на Дону стеночные бои и поединки «сам на сам» существовали повсеместно. Последние были популярны в стеночных боях, когда «наскоки», или «крыловые», или «заревайлы» вызывали поединщиков, что было порождено военными столкновениями со степными кочевниками(30). Кулачные бои являются самостоятельным культурным явлением. Они используются календарной обрядностью в качестве священного действия, но вне его – принимают независимое от календаря значение. Известно, что казаки в качестве свободного времяпрепровождения бились на кулачную находясь на службе в армии. Так, существовал приказ по Войску Донскому № 211 от 4 июня 1913 г. «5-го минувшего мая в лагере Усть-Медведицкого округа при хуторе Фролове, после вечерней зари, казаки 1-го и 2-го полков 2-й очереди, собравшись в тылу задней линейки своего лагерного расположения и разделившись на две партии, полк против полка, стали вызывать друг друга на «кулачки», сопровождая эти вызовы сильным криком и хлопаньем в ладоши… Подтверждаю г.г. окружным атаманам, что на их обязанности лежит принятие всех мер к тому, чтобы принявшие в последние годы хронический характер беспорядки в лагерных сборах, были бы решительным образом прекращены».
Интересные описания имеются у Ф.Крюкова, где на поединок выкликали, выскочив из строя и хлопнув в ладони. Сам хлопок, на наш взгляд, обладал магическим действием, он соотносим с потусторонним звуком-голосом предков (ср. детскую игру в ладушки). Боец не только обращал на себя внимание, но и призывал предков в помощь(31). Обращает на себя внимание то, что кулачные бои получили свое отражение в фольклоре. Причем в записях сказок В.Когитина содержится описание психологии бойцов, манеры поведения, стилевые отличия в технике(32).При изучении и сравнении полевого материала я обнаружил интересную особенность. Если в слободе Гуляй-Борисовка кулачный бой был подвержен строгой регламентации в отношении правил (палка в руке – признак драки)(33), что характерно для крестьянской общины, то в ст. Мечетинской в кулачках подростки бросали камни (глыбки), а взрослые бьются палками, что правилами не запрещалось(34). По мнению А.Грунтовского это признак деградации традиции(35). Но наличие палочно-кулачных боев на территории России в XIX- нач.ХХ в.(36) ставят под сомнение это утверждение, так как подобная традиция известна летописям XII-XIII вв. Так, Софийская I летопись сообщает: «Ивринуша его (Перуна – примеч. Мое) в Волхов. Он же пловя сквозь великы мост, верже палицу свою и рече: «На сем мя поминают Новгородскыя дети». Ею же и ныне безумнии, убивающиеся, утеху творят бесом»(37). Кулачные бои зачастую сопровождались наигрышами на гармошке, которые так и назывались «под драку», о сосуществовании девичьего хоровода и кулачного боя у казаков писал Д.К.Зеленин(38). Существует поэтизированное, красочное описание хоровода и кулачного боя в произведении П.И.Мельникова (А.Печерского) «На горах»(39). Почти всегда кулачный бой соседствует у донских казаков в произведениях Ф. Крюкова. Мужские припевки исполнялись и во время кулачков, и во время мужских танцев «барыня», «казачок» и др.(40) Использование палки в бою имеет связь, как с мифологическим сюжетом(41), так и с танцевальными элементами(42). Сам кулачный бой, по замечанию Ф. Крюкова, со стороны напоминал танец. «Все неуклюже и беспорядочно завертелось, затолклось на месте, как будто эти люди танцевали новый, неведомый дикий танец»(43).
Таким образом, мы рассмотрели особенности кулачных боев в культуре донского казачества, выявили их отличия в крестьянских и казачьих поселениях, основные признаки и атрибуты.
Примечания
1. Бернштам Т.А. Молодежь в обрядовой жизни русской общины ХIX-начала ХХ в.: Половозрастной аспект традиционной культуры. Л., 1988. С.94-96; о том же см. Горбунов Б.В. Традиционные состязания за обладание снежной крепо-стью-городком как элемент народной культуры русских // Э.О.№5.1994.С.111.
2. Золотарев А.М. Родовой строй и первобытная мифология. М.,1964.С.283.
3. Словарь современного литературного языка.Т.1.М.;Л., 1950.С.538.
4. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т.1.Спб.,1996.С.215.
5. Цит. по: Лебедев А.А. К истории кулачных боев на Руси // Русская стари-на.1913.Т.155.(Июль).Кн.7.
6. Вадейши М.В. Деревенский праздник: распределение ролей // Мифология и повседневность. Гендерный подход в антропологических исследованиях. Спб.,2001.С.110. Щепанская Т.Б. Драки и браки // Материалы полевых этнографических исследований. Вып. 4. Спб.,1999.С.5.
7. Секацкий А.К. Феномен праздничной драки // Соблазн и воля: проза, эссеистика. Спб., 1999.С.51-68.
8. Агапкина И., Плотникова В. Драка // Этнолингвистический словарь «Славянские древности». М., 1999. Т.2. С.130-131
9. П.М.А.1997. Инф. Серов Д.В. г.р. 1928. с.Светлоречное.
10. П.М.А.1997. Инф. Якунченко В.А. г.р.1936. с.Светлоречное.
11. П.М.А.2000. Инф. Костылева А.С. г.р. 1928. ст. Верхнекундрюченская.
12. П.М.А.1998. Инф. Желтобрюхов И.И. г.р.1918. ст. Мечетинская.
13. П.М.А.1997. Инф. Серов.Д.В. г.р. 1928. с.Светлоречное.
14. П.М.А.1997. Инф. Синяпкин М.Г. г.р. 1918. ст.Егорлыкская.
15. П.М.А.1999. Инф.Мирошников В.И. г.р.1926. с.Гуляй-Борисовка.
16. П.М.А.1998. Инф.Москавенко И.М. г.р. 1912. ст.Мечетинская.
17. П.М.А.1997. Инф.Якунченко В.А. г.р. 1936. с. Светлоречное; Шолохов М.А. Тихий Дон // М.А.Шолохов. Собр.соч. в 8 тт. М.,1975. Т.1. С.67;С.202-203; П.М.А.1997. Инф. Голодный В.А. г.р. 1953. с.Светлоречное; Щвецов С.Д. В ста-ром Ростове. Ростов-на-Дону, 1971.
18. П.М.А.1997. Инф. Серов Д.В. г.р.1928. с.Светлоречное.
19. Шевченко В. Станица сердцу дорогая. Ростов н/Д., 2004. С.249.
20. П.М.А.1997. Инф.Голодный В.А. г.р.1953. с.Светлоречное.
21. Зеленин Д.К. Избранные труды. Очерки русской мифологии: Умершие неестественной смертью и русалки. М.,1995. С.139.
22. Цит. по: Робинович М.Г. Очерки этнографии русского феодального города. М.,1978. С.164; Крюков Ф. Казацкие мотивы. М.,1993. С.39.
23. Крюков Ф.Казацкие мотивы. М.,1993. С.38.
24. П.М.А. 1997. Инф. Бакуменко Л.Р. г.р.1952. С.Светлоречное.
25. Номикосов С. Народный казачий быт // Дон. 1992.№1-2. С.155.
26. См. Горбунов Б.В. Палочные бои // Этнографическое обо2зрение (далее Э.О). 1996. №2.С.108.
27. Харузин М. Сведения о казацких общинах на Дону. М., 1885.
28. Повесть временных лет (далее ПВЛ) // Изборник. Повести Древней Руси. М.,1987.С.53.
29. Слово о полку Игоревом. М.,1978.С.78.
30. Ср. воспоминания атамана А.К.Денисова. Денисов А.К. Записки донского атамана. Спб.,1999.С.16-17;о том же имеется историческая песня записанная Коключиным. Ф55.Оп.1. Д.1465.Л.29.
31. Яровой А.В. Мифология кулачного боя // Рубикон.№8.2000.С.35.
32. См. Лебедь // Казачьи сказки. Волгоград.,1992.С.65.2
33. П.М.А.1997. Инф. Серов Д.В. г.р. 1928. С.Светлоречное.
34. П.М.А.1998. Инф. Литунова П.И. г.р.1912. ст.Мечетинская. Cр. «каменную войну» у лакских мальчиков. Булатова А.Г. Традиционные праздники и обряды народов горного Дагестана в XIX-нач. ХХ