Xreferat.com » Рефераты по краеведению и этнографии » Фольклор - как главный фактор отражения культуры казачества

Фольклор - как главный фактор отражения культуры казачества

и драгуны, и тот провиант и овес возить на подъемных и драгунских лошадях и брать в прибавок казачьи лошади.

  • На почте казакам повелено быть как и прежде.

  • Лес возить на подъемных и драгунских лошадях и казачьих лошадях, по рассмотрению с обеих сторон, чтобы обид не было.

  • Порох и свинец давать казакам по-прежнему по 1 фунту, а при необходимости давать им столько сколько надо [20].

    Гребенским казакам при отправлении из городков в различные командировки и в «зимовую станицу» давали прогонные деньги – на одну лошадь по 1 руб., так на 10 лошадей казакам 25 октября 1729 г. выдавали прогонных денег 10 руб. 10 марта 1731 г. гребенские 53 казаков отправленным из крепости Святого Креста в Астрахань на дорогу выдали каждому по 50 коп. [21].

    Гребенские казаки занимались снабжением крепости Святого Креста всем необходимым. В гребенских казачьих городках ежегодно заготавливали на довольствие драгунских лошадей гарнизона крепости Святого Креста [22].

    Крепости Святого Креста регулярно на довольствие военных чинов получала из гребенских казачьих городков скотину. Так, 18 октября 1733 г. в крепость Святого Креста из Староглатковского городка было привезено 226 баранов, коз, телят и коров [23].

    10 мая 1734 г. для нужд Ростовского драгунского полка (крепость Святого Креста – Н. Ч.) было привезено из Староглатковского городка и из других гребенских казачьих городков необходимые вещи: 50 телег новых и 10 старых, осей – 10 передних и 50 задних, 90 пар оглобель, 13 пар запасных оглобель, 106 колес станов, 5 досок, 60 дуг, 55 ведер, 20 мазниц, 50 хомутов, 10 хомутов плетенных, 1 бочка нефти, 60 досок на ящики, 30 осей на колеса, 66 ящиков тележных с осьми, 53 ящиков простых, 50 фур фузейных, 16 фурм письменных, 20 досок втуловых, и артиллерийские боеприпасы [24].


    Примечание:


    1. Лысцов В. П. Персидский поход Петра I (1722-1723 гг.) М. МГУ. 1951. С. 156; Военный энциклопедический словарь / Ин-т военной истории, ред. Комиссия: Н. В. Огарев (пред.) и др. – М.: Воениздат, 1983. – С. 212.

    2. Казачьи войска: краткая хроника (Репринт. Изд.) – б. м. 1992. С. 171.

    3. Там же; Утверждение русского владычества на Кавказе. К 100-летию присоединения Грузии к России 1801-1901 / под ред. Потто В. А. Т. 3. Тифлис, 1901. С. 18.

    4. Дополнения к Деяния Петра Великого. Т. XVIII и последний содержащий в себе состояние России, в каком сей великий Государь оставил её по себе. – М.: Универ. Типография у Ридигера и Клаудия. 1797. С. 302. (Далее - ДДПВ)

    5. Фадеев А. В. Очерки экономического развития степного Предкавказья в дореформенный период. – М.: Изд-во АН СССР, 1957. С. 20.

    6. Казачьи войска С. 172.

    7. ДДПВ Т. XVIII. С. 302; Фадеев А. В. Указ. Соч. С. 20; Великая Н. Н. Казаки восточного Предкавказья XVIII-XIX вв. – Ростов-на-Дону, 2001. С. 48.

    8. Потто в. А. Два века Терского казачества (1577-1801 гг.). Т. 2. Владикавказ, 1912. С. 16-17.

    9. Великая Н. Н. Указ. Соч. С. 110, 75.

    10. Гриценко Н. П. Города Северо-восточного Кавказа и производительные силы края V – середина XIX вв. / Отв. Ред. В. А. Золотов. – Ростов-на-Дону: Изд-во ун-та, 1984. С. 76; Утверждение русского владычества… С. 19-20.

    11. Великая Н. Н. Указ. Соч. С. 130.

    12. ГУ «ЦГАРД» Ф. 335. Оп. 1. Д. 9. Л. 3.

    13. Там же. Ф. №№ 18, 335, 348, 382.

    14. Там же. Ф. 335. Оп. 1. Д. 12. Л. 8-9.

    15. Ткачев Г. А. Гребенские, терские и кизлярские казаки: книга для чтения в станичных и полковых школах, библиотеках и командах – Владикавказ, 1911. С. 203.

    16. Казачьи войска… С. 172.

    17. ГУ «ЦГАРД» Ф. 382. Оп. 1. Д. 31. Л. 1 об-2; Гриценко Н. П. Указ. Соч. – С. 76.

    18. Там же. Л. 2 об.; Ткачев Г. А. Указ. Соч. С. 204.

    19. Ткачев Г. А. Указ. Соч. С. 204.

    20. ГУ «ЦГАРД» Ф. 382. Оп. 1. Д. 21. Л. 6, 85; Д. 30. Л. 36.

    21. Там же. Д. 31. Л. 2.

    22. Там же. Ф. 335. Оп. 1. Д. 10. Л. 40, 49, 59.

    23. Там же. Ф. 18. Оп. 1. Д. 150. Л. 15; Д. 163. Л. 120.

    24. Там же. Д. 174. Л. 63,


    Виноградов В.Б.

    (г.Армавир)


    КУБАНСКИЕ КАЗАКИ: ЗЕМЛЯКИ И СОСЕДИ


    «Казачий словарь-справочник», изданный эмигрантской общиной в США в 1968 году и перепечатанный ныне в России, провозглашает: «Кубанские казаки — коренные жители правого берега реки Кубани и Приазовья...». В свою очередь, знаменитый «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Даля дает разъяснение, что «коренной — это относящийся к корню, а также основной, начальный, настоящий, первобытный». Действительно, история того пестрого по происхождению этносоциального организма, который ныне именуется кубанским казачеством, имеет на Северо-Западном Кавказе глубокие, разветвленные корни!...

    Намереваясь хотя бы в самом общем виде показать пли обозначить их, не стоит, однако, чересчур увлекаться и, играя звуковыми сходствами, сопоставляя этнические термины разных языков и времен, пытаться обосновать некую исключительную древность формирования местного казачества, уходящего якобы своими истоками в I, а то и II тысячелетие до новой эры. Делать это не нужно и потому, что, как писал выдающийся русский историк прошлого столетия С. М. Соловьев, «Крайности — далеко легкое»; и потому, что правдивое толкование, не отнимающее частицу истории у другого народа, — трудно... Да и негоже, наконец, в седой дали минувших эпох, в недрах только еще складывающихся языковых семей и этнокультурных массивов пристрастно выискивать, «расталкивая локтями» всех прочих, следы именно (а часто и мнимо!) своих, собственных, личных предков, забывая в суете тщеславных амбиций, что пращуры, нередко, — одни и те же у самых разных людей, этнических групп и целых современных народов...

    Надежнее всего, изыскивая казачьи корни на Кубани, как части и широкого ареола Южнорусских степей и прилегающих к ним ландшафтных зон, обратиться к эпохе Киевской Руси; к тем разнообразным зафиксированным наукой фактам, которые знаменуют раз и навсегда состоявшееся открытие восточными славянами земель, рек, военно-торговых дорог, народов Северо-Западного Кавказа; систематическое присутствие, а затем и оседание здесь сперва отдельных представителей далеких северных «русичей», а после — складывание и формирование особых славяноязычных групп обитателей кубанских берегов, в которых с большой долей вероятия (однако и научного такта одновременно!) можно усматривать предтечей позднейшего кубанского казачества.

    Так, восточнославянские купцы и их «азийские контрагенты» не позднее VII—IX веков энергично освоили торговый путь, пролегавший от бассейна Днепра и Дона мимо Кубани и.Терека к Дербентскому проходу в Закавказье. В ту же пору с севера, вблизи от Кубани, проходил традиционный «шлях» военных дружин и экспедиций, которыми Киев — «мать городов русских» — защищал и укреплял свои торговые интересы от бесконечной опасности кочевнических нападений, набегов, ограблений... Не случайно, чуть к западу от границы Краснодарского края, на реке Егорлык, у села Преградное, уцелел до недавних лет древнерусский, так называемых «жаль-пнчный» (от слова — жалеть, выражавшего, в частности, идею принадлежности к могиле, кладбищу, погосту, опустошенному, разоренному месту или остаткам побоища) крест с надписью, поставленный в память о русских воинах, павших в ходе одного из походов на опасный, далекий и коварный Восток.

    Не случайно и то, что один из эпизодов прославленного похода киевского князя Святослава против Хазарского каганата (965—968 годы) связан с победой и над ополчением предков современных осетин, карачаевцев (ясов) и адыгов (касогов) — данников и вынужденных союзников хазар. Примечательно, что многие специалисты восстанавливают маршрут движения войска Святослава так, что он пересекает Кубань в районе нынешнего Армавира, где на правом высоком берегу реки находятся укрепленные поселения пограничной полосы обитания «ясов и касогов».

    Закономерным итогом стало возникновение и процветание вплоть до конца XI века на Таманском полуострове древнерусского Тмутараканского княжества, широко распространившего свое влияние на Северо-Западном Кавказе и вступившего в самые разнообразные (далеко не всегда дружеские) взаимоотношения с другими группами населения Кубанских берегов. Сам город Тмутаракань («Тьматархан», т. е. предводитель 10 тысяч воинов) поражал современников удивительной пестротой и «совмещаемостью» состава горожан, среди которых «русы» составляли значительную часть.

    В ходе упомянутых событий (а ведь они — лишь малая часть информации, дошедшей до нас за тысячу прошедших лет!) русичи накапливали бесценный опыт, все глубже узнавали новую для них страну и различными способами осваивали, обживали ее. Примечательно, что, по мнению историков, в соседней Карачаево-Черкесии обнаружены материальные свидетельства существования наезженной «древней тропы, которая вела к Тмутаракани» и была отмечена яркими находками древнерусских привозных предметов и памятников письменности, выполненных на придорожных «памятных» столбах. Дорога такого назначения не могла не пересекать Среднее Прикубанье, то есть собственно наши места!

    А если помнить, что в любом обществе есть наиболее инициативные, деятельные (пассионарные) личности, так же как и свободомыслящие «изгои», «изверги» (те, кто не укладывался в обычный общественный стереотип поведения и отчуждался разумом и душой сам, а потом отвергался, изгонялся и окружающими) — подлинные хозяева своей собственной судьбы, то станет ясно: в различных уголках бассейна Кубани могли возникать небольшие становища и поселки тех русичей, которые все больше отрывались от массы соплеменников. Такие «ячейки» приобретали особую жизнестойкость и сплоченность с окружающим степным и горским населением, опираясь на традиции, ведущие свое начало с I тысячелетия до новой эры.

    Вот отчего, когда на Северный Кавказ и удельные княжества Руси почти одновременно выплеснулся шквал монголо-татарской агрессии, обитатели этих столь удаленных регионов оказались объективно (пусть и не осознанно!) союзниками друг друга. Предотвратить поражение было нельзя, не возможно. Но и сопротивление «золотоордынскому игу» не прекращалось. В частности, оно приобрело и такую форму, геройские беглецы из ханского плена уходили на Кубань, в зону лесистых предгорий и труднодоступных ущелий. Среди них были сотни тех храбрецов, которые корнями своими были связаны с княжествами и землями центральной и южной полосы складывающейся Московской Руси.

    Проведя нередко долгие и тягостные годы в ордынском плену, эти люди терпеливо сберегали последнюю память о материнском благословении и потерянной Отчизне — христианские нательные (наперсные) кресты. Именно их достаточно многочисленные находки в долинах Зеленчуков, у хутора Ильич в Отрадненском районе, станице Махошевской Мостовского района, в округе Кавминвод и других соседних территориях убедительно свидетельствуют о постоянном пополнении «из разных мест пришельцами» всех этих небольших, разрозненных, но крепко связанных друг с другом (языком, религией, отцовскими обычаями) групп восточнославянского населения на Кубани.

    Их еще не называли в письменных источниках «казаками», но нужно, вероятно, считаться с мнением весьма авторитетных авторов начала XIX века, которые независимо друг от друга высказывали мысль, что «казаки произошли от смеси русских с черкесами» (И. Бларамберг), что понятия «черкесы» и «казаки» некоторое время взаимозаменяли друг друга (С. Брсневский). Это выдает глубокие не просто соседские, но и семейно-брачные связи между адыгами и поселившимися рядом с ними выходцами из восточных славян.

    Как объяснить иначе, что в 1282 году Золотая Орда «вывела» на Днепр «Пятигорских Черкесов», а они оказались в существенной мере основой будущего могучего и мощно питавшего Прикубанье Запорожского казачества? Как разобраться в несомненной путанице, когда «черкесами» называли прежде всего и преимущественно адыгов, но и казаков порой именуют «черкесскими казаками»? Как, наконец, избежать противопоставления одного из исторических наименований адыгского населения Закубанья («касоги») и заметно близкосозвучного термина «казаки», который навсегда закрепился за славяноязычным населением южных границ России?

    Нужно, скорее всего, просто лучше вслушаться в отрывочные свидетельства очевидцев той поры, отказаться от упрощенного, слишком прямолинейного взгляда па основные вопросы формирования различных групп населения Северного Кавказа, учесть многомерные последствия интеграционных процессов, охватывавших постоянно многоязыковое население Кубани и всего Северокавказского региона. Вот лишь один яркий пример, подчеркивающий необходимость такого подхода.

    В Московской Руси на рубеже XV—XVI веков бытовали стойкие слухи о наличии среди черкесов-кавказцев неких групп православных христиан со славянской речью. По этому поводу германский посол барон Сигизмунд Герберштейн в 1518 году сообщал: «Если повернуть к югу, около Меотий-ских болот (Азовского моря) и Понта (Черного моря), при реке Куба (Кубань), впадающей в болота находятся горы, в которых обитают черкесы. Полагаясь на непреступность гор, они не подчиняются ни туркам, ни татарам (крымцам). Однако русские свидетельствуют, что они христиане, живут по своим законам, согласны с греками в вере и обрядах и совершают богослужение на славянском языке, который у них в употреблении».

    Отнюдь не исключено, а даже вероятно, что этот источник как раз и отразил чрезвычайно важный и реальный факт русско-«черкесского» сообщества, нерасчлененности во времена зарождения вольного казачества на берегах Кубани и ее притоков.

    Ведь для того, чтобы не раздувать, а снять многие резкие разногласия по проблеме начальной истории казачества в каждой из конкретных областей Юга России, необходимо доказательно определиться по крайней мере в двух принципиальных позициях: рассматривать ли появление казачества как единовременный акт или длительный процесс становления; и какие районы Северного Кавказа действительно являлись зонами формирования казачества, а какие можно рассматривать как места поселения, стабильного обитания уже сложившихся казачьих общин...

    Итак, уже в первой половине XVI века в различных ландшафтных зонах бассейна Кубани (но более всего в предгорных и горно-лесистых районах) достаточно стабильно пребывали группы восточнославянского православного населения — предтечей будущего казачества. О них хорошо знали и рассказывали в Москве. Многие их повседневные интересы простирались на родимый север, о чем говорит, например, огромный (23686 экземпляров) клад серебряных монет, найденный в начале ХХ столетия у кубанской станицы Петровской. В одной «казне», рядом с монетами турецкими, крымско-татарскими и татаро-генуэзскими оказалось много русских «копеек» XV — середины XVI века. Клад этот — либо военная добыча, либо щедрая купеческая «мошна», так или иначе ориентированные на связи с Московской и Литовской Русью. В Закубанье известны и другие находки средневековых русских изделий, предшествующих по времени важнейшему переломному моменту в истории горских народов Северного Кавказа — установлению прямых вассально-союзнических отношений с Россией ряда адыгских и абазинских племенных групп, что произошло в 1550-х годах.

    С этого времени разнообразятся и становятся более полными известия о Кубани, которыми располагала Москва. Их приносили дипломаты и военачальники, стрельцы и «служилые казаки», приезжавшие в эти места, «посольские люди», использовавшие дорогу к карачаевцам Приэльбрусья, проходившую от наших мест по Кубани. Так продолжалось вплоть до второй половины XVII века...

    Правда, в этих сообщениях (как и в нередких свидетельствах западноевропейских гостей Кубани) речь идет о частых приездах сюда «московских купцов», о знакомстве закубанских адыгов с русскими серебряными «ефимками» — талерами и копейками» и нет как будто бы прямых сообщений как о русскоязычных христианских общинах, продолжавших жить между горцев. Но это может объясняться по аналогии с ситуацией в бассейне Терека, где приход Московской Руси ознаменовался оттоком протоказачьих групп из прежних мест обитания в границы до того недосягаемой Отчизны, которой они сохранили свою душевную преданность и неистребимую верность.

    Зато привнесенные ими в складывающийся южнорусский казачий мир сведения о Северо-Западном Кавказе заметно обострили интерес к нему со стороны вольных обитателей Дона и Днепра, антитурецкие и антикрымские настроения и решительные действия которых во многом стабилизировали постоянно напряженную обстановку на причерноморско-кавказскнх рубежах Московского государства.

    Вот почему в турецких дипломатических документах не раз упоминаются «банды казаков», действующие в Приазовье. А знаменитый турецкий военный разведчик, ученый и путешественник Эвлия Челеби, дважды побывавший на Кубани в середине XVII века, с озабоченностью описывал морские (на «думбасах» и «чайках») и сухопутные походы в Прикубанье донских и запорожских казаков, которые великолепно ориентировались в местных обстоятельствах и, судя по всему, имели толковых, надежных проводников из числа еще недавних славянских обитателей этих мест.

    Так, он описал некую крепость «Адахум-Канадаеы» (Кровавый остров) на Таманском полуострове, где в 1638/39 годах состоялось «отчаянное сражение с 86 злосчастными русскими чайками», принадлежавшими «неверным казакам», в которых легко угадываются «донские казаки, опустошавшие Анапу». Если это так, здесь мы имеем дело с первым из известных пока случаев длительного пребывания на Кубани контингентов казачества — прямых предшественников последующего казачьего населения Кубани. Для них крепость служила опорным пунктом, своеобразной базой в их морских и речных набегах на Северо-Западный Кавказ и южнопричерноморские провинции Османской Порты.

    Словом, вторая половина XVI—XVII век — это эпоха, когда в бассейне Кубани фиксируется стойкий и многосторонний интерес к этим местам со стороны Московской Руси и ее казачьих окраин, что предопределило события, вскоре затем последовавшие.

    И здесь уместно акцентировать внимание на одно, в высшей мере важное, обстоятельство.

    В 1993 году многонациональный Краснодарский край — южный предел исторически сложившейся России — отмечал 200-летие основания города Екатеринодара (1793) и 43 черноморских кубанских станиц. С тех пор казачество — постоянное и определяющее влиятельное население в истории Кубани. Но нельзя путать эти знаменательные события с фактом пребывания в бассейне Кубани разных групп казачества и самого появления термина «кубанские казаки» почти на СТО ЛЕТ ранее.

    Не случайно, талантливый дореволюционный кубанский раевед Прокофий Петрович Короленко вел (по воле императора Александра III) историю Кубанского казачьего войска с 1696 года, то есть с «начала» верхнедонских «хоперских казаков», которые вскоре были «государевым указом» поселены на северных и восточных рубежах территории нынешнего Прикубанья. Не случайно и то, что современный «Казачий словарь-справочник» совершенно справедливо отмечает, что «прозвище Кубанских Казаков появляется в документальных актах с начала XVIII века. Так именовались обосновавшиеся за турецкой границей на Кубани, сторонники Степана Разина».

    Сам прославленный атаман, возглавивший движение казаков Верхнего Дона, был казнен в 1671 году. Однако антимосковские выступления на севере Дона продолжались и в дальнейшем. Теперь они все больше выливались в формы неприятия и сопротивления церковным «никонианским новшествам», все более яростной и упорной защиты «старой, истинной» веры. Крепким прибежищем для казаков-старообрядцев на протяжении почти двух десятилетий был городок и монастырь у речки Медведицы — притоке Дона. Однако царские войска, решительно «изводившие» аввакумовскую ересь, разрушили этот оплот «древнего богочестия» в 1689 году. Тогда самые непокорные его защитники двинулись на юг.

    -Сперва они поселились на берегу Каспийского моря (у речки Аграхан). Но в 1703 году уходят из границ России и, получив разрешение стамбульского султана, расселяются в нескольких поселениях на правом берегу Кубани, от реки Лабы до Азовского моря, куда пришли через Пятигорье и Среднюю Кубань. Их-то и стали вскоре именовать «кубанскими казаками», что доказывается перепиской с ними нового вождя восставшего Верхнего Дона — атамана Кондратия Булавина.

    Сохранились письма Булавина, адресованные весной 1708 года «рабам Божиим и искателям имени Господия, Кубанским Казакам» и их «атаманам-молодцам» (самый влиятельный среди них — некий Савелий Пахомович). Повстанцы далеко не «тихого» в ту пору Дона хотели заручиться прямой поддержкой своих закубанских единомышленников, искали через них помощи султанской Турции и любых иных антироссийских сил, предлагали наладить взаимную торговлю («А если у кого товары какие и вы возите к нам для продажи неопасно»), взывали к военному союзу, сильно преувеличивая свои успехи и численность восставших верхнедонских казаков. Общий мотив писем — протест против того, что «царь наш и неправедные судьи христианскую веру от нас отнимают».

    В письмах передаются «поклоны знакомым и родственникам», что выдает вполне осознаваемую связь булавинцев с ушедшими в «ближнюю Туретчину» сторонниками и последователями Разина. Кубанские казаки предупреждались, чтобы ничего не рассказывали они о переписке с Доном «никаким русским людям, если бы они среди них оказались». Раздавались призывы крепить взаимные отношения на принципах того, «как жили наперед сего старые Казаки».

    Но наступил сентябрь 1708 года и «государевы войска» заняли Дон. Покончил с собой Кондратий Булавин, а остатки его воинства вместе с семьями и под предводительством атамана Игнатия Некрасова ушли на Кубань. По наиболее достоверным подсчетам таких упорных борцов за казачью вольницу и непримиримых врагов Российского государства насчитывалось 8000 душ обоего пола.

    На Кубани «некрасовцы» (так стали называть казаков по имени их предводителя) основали несколько новых поселений между прежними кубанскими казаками и вскоре полностью слились с ними, год от года принимая в свои ряды беглецов-староверов с Дона, Волги, «самостийников» из Запорожской Сечи (после поражения союзников Швеции — сторонников атамана Мазепы — под Полтавой).

    Некрасовцы оставили яркий, хотя и очень противоречивый, след в историй Кубани и южных областей России. Но оказались несправедливо забыты частью отечественных историков. Достаточно сослаться на такой пример: в фундаментальном труде «История народов Северного Кавказа с древнейших времен до конца XVIII века» они даже не упоминаются!

    Между тем, в оценке их роли никак нельзя впадать в крайности. Есть исследователи, которые безудержно восхваляют вольнолюбие и непримиримость некрасовцев к политике Рос-сии вплоть до безоговорочного оправдания их действий в антироссийском форватере Турции и Крымского ханства. Другие объявляют некрасовцев «представителями системы отношений, чуждых гуманности и уважения к человеческим личностям», фактически, изменниками идеалам своей Родины.

    Действительно, трудно совместить в своем понимании исключительное свободолюбие некрасовцев, не признававших над собой в границах России никаких притеснений, тирании и гнета, но не только ставших на услужение Крымским ханам и стамбульским султанам (вплоть до выполнения карательных функций против восставших в их владениях), но и буквально терроризировавших Россию и ее народ своими коварными и кровопролитными набегами вплоть до глубинных ее губерний, захватом многих тысяч русских людей в плен и продажи их на мусульманский Восток. Эти неистовства длились до 1737 года, когда умер атаман Некрасов. После Белградского договора России и Турции, увенчавшего в 1739 году войну между ними, некрасовцы стали осознавать зыбкость своего убежища на Кубани. Постепенно началось их бегство на Дунай и в Малую Азию, то есть в глубь тогдашних турецких владений.

    Россия не раз предпринимала попытки примирения с некрасовцами еще со времен правления Петра I. Она проводила взвешенную политику. Например, по договору с Крымом 1772 года, «все татарские (ногайские) и черкесские народы, таманцы и некрасовцы по прежнему имели быть во владении хана Крымского». А. В. Суворов вступал неоднократно в переговоры с некрасовцами, убеждая их вернуться в российское подданство. Но взращенное десятилетиями недоверие, страх расплаты за отцовские и дедовские «вины» не позволяли некрасовцам преодолеть пропасть отчуждения и враждебности.

    Когда турки были вынуждены оставить Таманский полуостров, поселения потомков разинцев и некрасовцев передвинулись в Закубанье, протянувшись цепочкой от низовий до правобережья Лабы. Финал многолетнего противостояния был трагичен: в августе 1783 года после жестоких боев с полками исчерпавшего запас миролюбия А. В. Суворова кубанские казаки отступили к турецкой крепости Анапа, куда подтянулась и их сильная морская флотилия, 18 сентября шесть с половиной тысяч душ казаков покинули Северо-Западный Кавказ, надеясь найти свою будущую долю в Турции. Лишь 200—300 семей, из которых часть смешалась с горцами, осталась на Кубани, заложив собой вскоре основу населения станицы Некрасовской, как российского уже поселения в низовьях Лабы.

    Спустя десять лет, место ушедших кубанских казаков заняли бывшие запорожцы и переселенцы с Дона. Открылась новая страница в казачьем освоении Кубани!

    Остается добавить (как бы в скобках!), что жизнь на далекой иноверной чужбине оказалась тяжкой и бесперспективной. С начала XX века потомки некрасовских вольнолюбцев потянулись обратно в Россию. Они просились на Дон, но правительство определило им основное место обитания на Кубани... Процесс этот растянулся на несколько десятилетий. Затронул он и наши места: немалая группа некрасовнев влилась в состав обитателей станицы Прочноокопской, привезя с собой многочисленные народные воспоминания о своеобразном и малоизвестном этапе складывания общекубанского казачества...

    В свете изложенного, нельзя согласиться с мнением о том, что «особенностью начала истории жизни казаков на Северо-Западном Кавказе было то, что Кубань до переселения сюда казаков-черноморцев не знала периода вольного казачества» (И. Я. Куненко). Напротив, именно длительное присутствие па берегах Кубани крупных групп вольного, враждебного российским властям казачества, блокировавшегося с агрессивными турецко-крымскими силами, во весь рост поставило перед империей задачу интенсивного покорения основных казачьих вольниц, укрепления и надеждой обороны новых границ России в Прикубанье.

    И вовсе нет парадокса в том, что решение этой ответственной и исторически знаменательной задачи было возложено на ту преобладающую часть казачества, которая (хотя далеко и не просто!) все прочнее и безоговорочнее обретала свое место в геополитических реальностях и действиях России. Причем, место это определялось властями довольно жестко и безапелляционно!

    Далеко не все отдают себе отчет в том, что кубанское казачество в исходном пласте своем — суть порождение силовых действий царского правительства, один из первых в истории России примеров «компактно-этнических переселений», принудительного обретения новой родины, новой жизненной перспективы.

    Ограничимся здесь обзором основных вех и важнейших событий, а также знакомством с фольклорной «самооценкой» разными группами казачества выпавших на их долю испытаний и приобретений. И прежде всего подчеркнем: единое в дальнейшем кубанское казачество формировалось из нескольких, независимых друг от друга «общин», долгое время сохранявших свою специфику.

    Известно, что летом 1775 года под дулами пушек мощного отряда российских войск, посланного по указу императрицы Екатерины II, была упразднена прославленная малороссийская казачья вольница — Запорожская Сечь. Около 12 тысяч не пожелавших покориться запорожцев ушло на своих «чайках» вниз по Днепру, в «Туретчину». Остальные разбрелись кто куда, включая владения Крымского хана:

    ...Вэлык свит, маты царыця,— Пидем хану служыты, А ниж мы будэм князьям, генералам Вашым пичкы топыты...

    Однако, спустя 8 лет, большая часть недавних запорожцев собралась на зов старшин Захарии Чапеги и Антона Головатого, и по инициативе прославленного политика и царедворца князя Г. Потемкина поселилась у Черного моря, между Бугом и Днестром, охраняя границы России со стороны Турции, владевшей тогда всем Балканским полуостровом. Здесь «лыцари казачьей воли» находились под прямой властью царизма, именуясь новым названием «Черноморских казаков». Их положение усугублялось тем, что очень скоро осваиваемые ими приграничные земли стали делиться между помещиками и перспектива кабалы оказалась вполне очевидной. Казаки с горечью распевали:


    Вража маты Катэрыие

    Нэ горазд виныла:

    Стэп широкый, край весэлый

    Тай занапастыла.

    Вража маты Катэрыне

    Нэ гарно зробыла:

    Панам зэмлю раздарыла,

    Нас посыротыла...


    Прежние запорожцы были готовы на все, чтобы спасти остатки своей еще недавней вольницы. В это время среди них и стало известно о богатой «Тамани с окрестностями оной», куда обращали их взоры имперские власти.

    Пропагандистом идеи

    Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
    Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

    Поможем написать работу на аналогичную тему

    Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
    Нужна помощь в написании работы?
    Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.
  • Похожие рефераты: