Xreferat.com » Рефераты по культурологии » Ричард Рорти "Обретая нашу страну"
Ричард Рорти "Обретая нашу страну"
Называть историю (story) "мифической" или "идеологической" имеет смысл тогда, когда такие истории (stones) могли бы противопоставляться истории (story) "объективной". Хотя объективность и полезна как задача при выборе средств для каких-то целей, путем предсказания последствий действия, но она едва ли уместна при попытке решить, какой следует быть личности или нации. Никто не знает, что значит быть объективным в стремлении определить, чем на самом деле является страна, что в действительности означает ее история. Никто не сможет дать ответа на этот вопрос, как и на вопрос о том, кем в действительности является данная личность, что на самом деле означает ее индивидуальная
18
19
история. Мы задаемся вопросами о нашей индивидуальной и национальной идентичности, когда нам нужно решить, что нам следует делать теперь, кем нам следует попытаться стать.
В качестве примера такого процесса принятия решения обратимся к книге Джеймса Болдуина “Тhе Fire Next Time”. В начале этой книги Болдуин говорит:
"Это преступление, в котором я обвиняю свою страну и своих соотечественников; ни я, ни время, ни история никогда им не простят того, что они разрушили и продолжают разрушать сотни тысяч жизней и не ведают об этом и не хотят знать об этом".
Такое отсутствие готовности простить может легко принять форму, которую оно приняло в теологии Исламской Нации. Болдуин описывает встречу с ее пророком, Элия Мухаммедом. Черные мусульмане говорят, что белые люди были созданы ученым-сатанистом как гомункулусы. Такая гипотеза кажется им наилучшим объяснением бесчеловечной жестокости аукционов рабов и линчевания. Выстроенный ими вокруг этой гипотезы рассказ полностью противоположен истории Линкольна о новом рождении свободы, имевшем место на этом континенте.
Принимающие историю Элия Мухаммеда, используют ее для выражения искреннего, нутряного отвращения к белой Америке, явно ощущаемого и в романе Силко. Но в ходе повествования Болдуина о самосозидании, мы видим, как он соединяет упрямое нежелание простить с постоянной самоидентификацией со страной, которая силой заставила его предков пересечь океан в кан-
' James Baldwin, The Fire Next Time (New York: Dial, 1963), p. 5.
20
далах. "Я не подопечный Америки. Я один из первых американцев, которые приплыли к ее берегам".5
Далее Болдуин говорит: "Одним словом, здесь мы, черные и белые, глубоко нуждаемся друг в друге, если мы действительно должны стать нацией — то есть если мы действительно должны обрести свою идентичность, достичь своей зрелости как мужчины и женщины"6. Он завершает книгу пассажем, который потом неоднократно будет цитироваться:
"Если мы — здесь я имею в виду более или менее сознательных белых и более или менее сознательных черных, тех, кто подобно влюбленным должен требовать от других сознания или создавать его — не дрогнем теперь в исполнении нашего долга, мы, пусть нас всего горстка, может быть, сможем покончить с расистским кошмаром, обрести свою страну и изменить мировую историю".
Отличие Элия Мухаммеда от Болдуина в решении вопроса о том, как думать об Америке, сводится к двум решениям: либо быть сторонним наблюдателем, вверив судьбу Соединенных Штатов в руки нечеловеческих сил, либо — действующим лицом.
Я не считаю нужным доказывать ни то, что Элия Мухаммед сделал верный выбор, а Болдуин ложный, ни обратное. Так же вряд ли стоит утверждать, что один из них видит Америку более объективно, или более рационально, или менее идеологично, или менее мифологично, чем другой. Ни тот, ни другой не простил, но один отвернулся от проекта обрести страну, а другой —
'Ibid.,р. 98. 'Ibid., р. 97.
21
V
нет. Оба решения можно понять. И то, и другое — можно представить в выгодном свете. Но не существует нейтрального, объективного критерия, который предписывал бы одно решение вместо другого.
Я думаю, что нет никакого смысла спрашивать, верно ли понял Америку Линкольн, или Уитмен, или Дьюи, по тем же самым причинам, что и задаваться вопросом, принял ли Болдуин правильное решение. Рассказы о том, чем была нация и чем ей следует стремиться стать, — это не столько попытки точного изображения, сколько попытки изобретения нравственной идентичности. Спор между левыми и правыми по поводу того, какими эпизодами из нашей истории мы, американцы, должны гордиться, никогда не будет состязанием между истинным и ложным взглядом на историю нашей страны и на ее идентичность. Лучше описывать его как спор о надеждах — какие принять, а от каких отказаться. Покуда в стране существуют политически активные правые и политически активные левые, этот с gag будет продолжаться. Вокруг него сосредоточена политическая жизнь нации, но левые несут ответственность за то, чтобы он не прекращался. Ибо правые никогда не считают, что что-либо нуждается в изменении: они думают, что в стране, как она есть, в принципе, все в порядке и что в прошлом было, может быть, даже лучше, чем теперь. Они смотрят на борьбу левых за социальную справедливость просто как на нарушение спокойствия, как на утопическое безрассудство. Левые, по определению, — это партия надежды. Они настаивают на том, что наша I нация все еще не обретена. Как сказал историк Нельсон Лихтенштейн, "все великие американские реформистские движения, начиная с кампании против рабства и кончая подъемом рабочего
22
движения в 30-х годах, видели в себе поборников нравственного и патриотического национализма, который они противопоставляли местническим и эгоистическим элитам, имевшим противоположные представления о добродетельном обществе".7
Как только .левые занимают наблюдательную и ретроспективную позицию, они сразу перестают быть левыми. В этих лекциях я буду утверждать, что как только в 60-х годах нарушился старый альянс между интеллектуалами и профсоюзами, американские левые стали скатываться к позиции в духе Генри Адамса. Левые академической среды позволили культурной политике вытеснить политику реальную и сотрудничали с правыми в деле переноса вопросов культуры в центр публичных дебатов. Они расходуют энергию, которая должна была бы быть посвящена предложению новых законов, на обсуждение тем, таких же далеких от нужд страны, как размышления Генри Джеймса о Деве и Динамо. У академических левых нет никаких проектов, которые они могли бы предложить Америке, никакого видения страны, которую следовало бы обретать, формируя консенсус о необходимости реформы. Они не чувствуют силы в риторике Джеймса и Кроули, а американская гражданская религия кажется им узколобым и устарелым национализмом.
Уитмен и Дьюи принадлежат к числу пророков этой гражданской религии. Они предложили новый взгляд на то, чем была Америка, в надежде мобилизовать американцев на политические действия. Самой замечательной чертой в их переописании
Nelson Lichtenstein, The Most Dangerous Man in Detroit: Walter Reuther and the Fate of American Labor (New York: Basic Books, 1994), p. 383.
23
нашей страны был бескомпромиссный секуляризм.8 В прошлом большинство историй, которые побуждали нации к проектам самосовершенствования, были историями об их обязанностях перед одним или несколькими богами. На протяжении почти всей американской и европейской истории, нации задавались вопросом, как они предстанут пред очи христианского бога. Американская исключительность обычно была верой в особую божественную милость, как например, в книгах Джосефа Смита и Билли Грэхэма*. Напротив, Элия Мухаммед и Лесли Мармон Силко представляют собой вывернутую наизнанку исключительность: в их представлениях белая Америка будет объектом особого божественного гнева.
Дьюи и Уитмен хотели, чтобы американцы продолжали считать себя исключительными, но при этом, и тот и другой хотели отбросить всякое упоминание о божественной милости или гневе. Они надеялись отделить братство и милосердие, на которых настаивали христианские писания, от идей о сверхъестественном происхождении, о бессмертии, о божественном промысле — и самое главное, от идеи греховности. Им хотелось, чтобы
' Я употребляю термин "секуляризм" скорее в смысле "антиклерикализм", чем "атеизм". Неприязнь Дьюи к "агрессивному атеизму" проявилась в его A Common Faith. Я уже однажды доказывал, что Дьюи, как и Джеймс, хотел, чтобы прагматизм был совместим с религиозной верой — но только с приватизированной религиозной верой, а не с той, что производят церкви, особенно церкви, которые занимают политические позиции. См. "Religious Faith, Intellectual Responsibility, and Romance", in The Cambridge Companion to William James, ей., Ruth-Anna Putnam (Cambridge: Cambridge University Press, 1997); "Pragmatism as Romantic Politeism", вскоре появится под редакцией Morris Dickstein; "Religion as Conversation-Stopper", Common Knowledge, vol. 3 (Spring, 1994), pp. 1-6. Последнее — ответ на довод Стефена Картера о том, что религия должна быть слышна на публичной площади.
24
американцы гордились скорее тем, что Америка сама, в меру своих возможностей могла бы сделать из себя, чем подчи-нением Америки какому-либо авторитету — пусть даже авторитету бога. Так, Уитмен писал:
"И я взываю к человечеству, не любопытствуйте о боге, Ибо я, тот, кто любопытен к каждому, не любопытен к богу".9
Уитмен полагал, что нет нужды проявлять к богу любопытны, поскольку не существует мерила, даже божественного, которым можно было бы мерить решения свободных людей. Он надеялся, что ту энергию, которую общества прошлого тратили на выяснение желаний бога, американцы будут расходовать на выяснение желаний друг друга. Они будут любопытны к другим американцам, а не к тому, что утверждает над Америкой авторитет.
Согласно Кеннету Рэксроту,"1 Уитмен — изобретатель идеи осуществления американской мечты как апокалипсиса, эсхатологического события, которое наделит жизнь человека ее предельным смыслом." Он продолжает:
"Другие религии основывались на обещании сообщества Любви, Обители Мира, Царства Божьего. Уитмен идентифицирует себя со своим собственным национальным государством. Мы прощаем подобного рода идеи лишь в том случае, если они возникли три тысячи лет назад в Левантийской пустыне. В наши дни мы подозреваем их в опасной злонамеренности. Кроме того, Уитмен разобла-
' leaves of Grass, p. 85. Все ссылки как на "Листья травы", так и на "Демократические перспективы" делаются по книге из Американской Библиотеки: Wait Whitman: Complete Poetry and Selected Prose (New York: Library of Ameri-i.i, 1982).
25
чает и разрушает все подделки, выдающие себя за американский образ жизни. Это самое последнее и величайшее предвидение американского потенциала".10
Все, что говорит Рэксрот в этом отрывке, мне кажется верным, за исключением фразы "последнее и величайшее". У Уитмена были удачливые подражатели в его стремлении связать историю нашего национального государства со смыслом человеческой жизни. Может быть из-за того, что я профессор философии и имею особый интерес к новым философским формулировкам нравственных идеалов, мне кажется, что Джон Дьюи был наиболее удачливым и способным из этих подражателей.
Уитмен недвусмысленно говорил, что будет "употреблять слова 'Америка' и 'демократия' как взаимозаменяемые термины".11.Дьюи был менее категоричен, но употребляя выражение "истинно демократический" как самое почетное, он явным образом представлял Америку уже обретенной. И Дьюи, и Уитмену Соединенные Штаты представлялись возможностью разглядеть предельную значимость в конечном, человеческом, историческом проекте, а не в чем-то вечном и не-человеческом. Оба они надеялись, что Америка станет местом, где религия любви в конечном итоге заменит религию страха. Они мечтали, что американцы разобьют традиционную связь между религиозным импульсом, импульсом трепета перед чем-то большим, чем они сами, и инфантильной потребностью в безопасности, детской
10 Kenneth Rexroth, Walt Whitman', Saturday Review, 3 September 1966, переиздано в: Walt Whitman: Critical Assessments, ed. Graham Clarke (Mountfield: Helms Information, no date), volume 3, p. 241.
11 Democratic Vistas, p. 930.
надеждой убежать от времени и случая. Им хотелось сохранить первое и отбросить последнее. Им хотелось поставить надежду на бескастовую и бесклассовую Америку на место, традиционно снимаемое познанием Воли Господней. Им хотелось, чтобы утопическая Америка заменила бога как безусловный объект желания. Им хотелось, чтобы борьба за социальную справедливость стала воодушевляющим страну принципом, душой нации.
"Демократия, — говорил Дьюи, — не является ни формой правления, ни социальной целесообразностью, она представ-пнет собой метафизику отношения человека и его опыта к при-|н)де...".12 Как для Уитмена, так и для Дьюи, термины '^Америка" и "демократия" являются стенографическим сокращением ноши о представления о том, что значит быть человеком: представления, не оставляющего никакого места для повиновения нс-человеческому авторитету, представления, в соответствии с которым, ничто, кроме свободно достигнутого консенсуса, не имеет совершенно никакого авторитета. Стивен Рокфеллер прав, |ч>гда говорит, что "задача [Дьюи] состояла в полной интеграции религиозной жизни с американской демократической жиз-мью"." Однако, интеграция, на которую возлагал надежды Дьюи, не сводится к смешению поклонения вечному Бытию с надеждой на временную реализацию воли этого Бытия в Америке. Скорее, она сводится к забыванию о вечности. В более общем смысле,
John Dewey, "Maeterlinck's Philosophy of Life", The Middle Works of John Hi-wey, vol. 6 (Carbondale: Southern Illinois University Press, 1978). Дьюи творит, что только трое — Эмерсон, Уитмен и Метерлинк — сумели ухва-
ип, это в демократии.
1 Sloven Rockefeller, John Dewey: Religious Faith and Democratic Humanism (New York: Columbia University Press, 1991), p. 4.
26
27
это вопрос замены коллективного знания о том, что уже действительно, на социальную надежду — на то, что может стать действительным. Слово "Демократия", — говорил Уитмен, — "это великое слово, история которого ... еще не написана, поскольку эта история еще должна быть разыграна".14
Забывание о вечности и замена знания о предшествующей действительности надеждой на случайное будущее — не такое простое дело. Но после Гегеля обе задачи стали более осуществимыми. Гегель был первым философом, который также серьезно относился ко времени и конечности, как любой материалист типа Гоббса, и вместе с тем, также серьезно относился к религиозному импульсу, как любой еврейский пророк или христианский святой. Спиноза попытался осуществить такой же синтез, отождествив бога и природу, но он все еще предпочитал смотреть на вещи через призму вечности. Гегель
Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.),
обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus.
Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.