Xreferat.com » Рефераты по культурологии » Ричард Рорти "Обретая нашу страну"
Ричард Рорти "Обретая нашу страну"
и угнетателей и немыслимость таких событий, как Холокост или истребление коренных американцев. Безнадежность вошла у левых в моду — принципиальная, теоретизирующая философская безнадежность. Уитмианская надежда, наполнявшая сердца американских левых до 1960-ых, воспринимается сегодня как симп-
31 Spectare — латинский перевод греческого глагола theorem. Оба означают "глядеть на".
том наивного "гуманизма". В этом предпочтении знания перед надеждой я вижу повторение того же самого движения, которое было сделано левыми интеллектуалами начала века, усвоивших гегельянство через Маркса, а не через Дьюи. Маркс полагал, что нам следует быть скорее научными, чем просто утопичными, — что нам следует интерпретировать исторические события наших дней внутри более обширной теории. Дьюи так не считал. Он думал, что на эти события следует смотреть как на протоколы социальных экспериментов, исход которых непредсказуем.
Фукианствующие левые представляют собой достойный сожаления возврат к марксистской одержимости научной строгостью. Этим левым все еще хочется вместить исторические события в теоретический контекст. Они преувеличивают важность философии для политики и растрачивают свою энергию на замысловатый теоретический анализ значимости текущих событий. Но фукианская теоретическая замысловатость даже более бесполезна для левой политики, чем диалектический материализм Энгельса. У Энгельса, по крайней мере, была эсхатология. У фукианцев нет даже ее. Поскольку они смотрят на либеральные реформистские инициативы как на симптомы дискредитированного либерального "гуманизма", постольку им не интересно заниматься проектированием новых социальных экспериментов.
Это недоверие к гуманизму и отступление от практики к теории я расцениваю как нервный срыв. Такого рода нервное расстройство заставляет людей отказываться от секуляризма в пользу веры в греховность и в "фиксированный стандарт, с помощью которого можно было бы измерить и разоблачить отклонение от истины". Она заставляет их искать систему координат вне процесса экспериментирования и решения, в котором и со-
46
47
стоит жизнь нации или индивида. Великие теории — эсхатологии как у Гегеля или Маркса, вывернутые наизнанку эсхатологии вроде хаидеггеровскои и рационализации безнадежности вроде фукианской и лакановской — удовлетворяют стремлениям, обычно удовлетворявшимся теологией. Именно эти стремления, как надеялся Дьюи, американцы, может быть, перестанут испытывать. Дьюи хотел, чтобы у американцев была гражданская религия, которая заменила бы теологическое знание утопическими притязаниями.
В последующих главах я собираюсь противопоставить дьюианское, прагматисте кое, движение прямого участия (participatory movement) левых, каким оно было до войны во Вьетнаме, с левыми созерцающими, которые пришли на их место. Одним из следствий той ужасной войны стало поколение американцев, которое начало подозревать, что нашу страну невозможно обрести, — что та война не может быть никогда прощена, напротив, она показала, что мы составляем нацию, зачатую во грехе и неисправимую. Это подозрение все еще не исчезло полностью. Пока оно не исчезло, пока американские левые остаются неспособными испытывать национальную гордость, до тех пор в нашей стране будут только культурные, а не политические левые.
Закат левых реформистов
48
Невозможно говорить об истории левой политики XX века любой страны, не сказав хоть несколько слов q марксизме. Ведь марксизм был не только катастрофой для всех тех стран, где марксисты пришли к власти, но и бедствием для левых реформистов во всех тех странах, где они у власти не находились.
В конце XX века марксизм пребывает в той же ситуации, в какой находился римский католицизм в конце XVI века. К тому времени уже знали обо всех ужасах папства эпохи Возрождения и испанской инквизиции. Многие христиане считали, что римским епископам было бы лучше отказаться от доктрины апостольского наследования и прикрыть лавочку. Они указывали, что христианство существовало задолго до папства и что ему жилось бы значительно лучше без папского престола.
Подобного мнения о марксизме придерживаются сегодня многие восточные и центральные европейцы, и я думаю, что они правы. Они считают, что идеалы социальной демократии и экономической справедливости существовали задолго до марксизма и что на этом пути продвижение вперед было бы гораздо значительнее, если бы "марксизм-ленинизм" никогда не был бы изобретен. Теперь, когда благодаря последнему Генеральному Секретарю Коммунистической Партии СССР стало ясно, насколько лучше было бы для России, если бы Ленин потерпел неудачу,
51
38 Марксисты обычно не хотят считать Уитмена, Дьюи или ФДР левыми. Но с тех пор, как в эпоху Депрессии Дьюи утратил веру в капитализм, некоторые из его марксистских поклонников смотрят на него так, будто бы в поздние годы своей жизни он пересек разграничительную линию. Я не могу понять, зачем использовать такую утрату веры в качестве лакмусовой бумажки для определения аутентичной левизны.
люди на левом крыле должны перестать испытывать сентиментальные чувства к большевистской революции. Левые должны отказаться от связи с Лениным так же решительно, как ранние протестанты отказались от доктрины первосвятительства Петра.
Для нас, американцев, важно не позволить марксизму оказывать влияние на ту историю, которую мы рассказываем о наших левых. Нам нужно отказаться от марксистских измышлений, что левыми могут считаться только те, кто исходит из необходимости низвержения капитализма, и что любой другой — это занудный либерал, заблуждающийся буржуазный реформист.38 Многие современные истории о шестидесятых, к несчастью, подверглись влиянию марксизма. Эти истории проводят различие между вышедшими на сцену левыми студентами и так называемыми "Старыми Левыми", отличая их в то же время от либералов. Последний термин употребляется для обозначения людей, руководивших Новым курсом, а также тех, кого Кеннеди пересадил из Гарварда в Белый Дом в 1961 году.
В подобных историях вас будут считать сторонником Новых левых, только если вы ранее объявили себя социалистом и если продолжали выражать серьезные сомнения в жизнеспособности капитализма. Так, в историографии, ставшей, к сожалению, общепринятой, Ирвинг Хоу и Майкл Харрингтон считаются левыми, а Джон Кеннет Гэлбтрейт и Артур Шлезингер — нет, хотя все
четверо способствовали почти одним и тем же процессам и думали о проблемах нашей страны почти в одних и тех же терминах.
Я думаю, что нам следует отказаться от различения ле-вый-vs.-либеральный, а вместе с ним и от других остатков мар-ксизма, которые засоряют наш словарь — отработанных слов вроде "коммодификация" или "идеология", например. Если бы только Керенскому удалось отправить Ленина назад в Цюрих, Маркс до сих пор почитался бы как блестящий политический экономист, предвидевший, как богатые будут использовать индустриализацию, чтобы сделать бедных еще беднее. Что же касается его философии истории, то она, как и философия истории Герберта Спенсера, воспринималась бы как курьез XIX века. Левые не тратили бы время на марксистскую схоластику и не принимали бы с такой готовностью тезис о национализации средств производства как единственном средстве достижения социальной справедливости. Они, в духе прагматизма и эксперимента, как рекомендовал Дьюи, рассмотрели бы предложения по предотвращению обнищания рабочего класса в каждой конкретной стране. Тогда подлинно революционных левых никогда не противопоставляли бы хлипким либеральным реформистам.
Мне кажется, нам следует отбросить термин "Старые Левые" в качестве обозначения американцев, называвших себя "социалистами" между 1945 и 1964. Я предлагаю использовать термин "левые реформисты", для обозначения всех американцев, которые между 1900 и 1964 боролись в рамках конституционной демократии во имя защиты слабых от сильных. В их число входит множество людей, которые называли себя "коммунистами" и "социалистами" и множество людей, которым и не снилось так
52
53
себя называть. Я буду употреблять термин "Новые левые", чтобы обозначить людей, главным образом, студентов, которые примерно в 1964 году решили, что в рамках системы более невозможно содействовать достижению социальной справедливости. В том значении, которое я придаю термину "левый", Вудро Вильсон — президент, посадивший за решетку Дебза™, но назначивший Брандиса1™" в Верховный суд, — лишь частично левый. Так же я оцениваю и ФДР — президента, который заложил основы государства всеобщего благосостояния и побуждал рабочих создавать свои профсоюзы, но вместе с тем упрямо отворачивался от афро-американцев. Таков и Линдон Джонсон, допустивший кровопролитие сотен тысяч вьетнамских детей, но в то же время сделавший для бедных детей в США гораздо больше, чем любой другой президент. Критерия, определяющего, сколько времени политический деятель должен тратить на левые реформы, чтобы считаться левым, я не могу предложить, да мы в нем и не нуждаемся. Мой термин "реформистские левые" предполагает охватить большинство тех, кого боялись и ненавидели правые, а тем самым затушевать ту разделительную черту, которую пытались провести марксисты между левыми и либералами. Эту черту будет легче стереть, если поразмыслить о том, какое маленькое значение имела коммунистическая партия в политической жизни нашей страны. Эта партия руководила несколькими хорошими пикетами и завербовала несколько хороших агентов для советской разведки. Но самыми бессмертными результатами ее деятельности были карьеры таких людей как Мартин Дайз, Ричард Никсон и Джозеф Маккарти. С другой стороны, мы не должны забывать, что отдельные члены этой партии действовали героически и шли на очень большие жертвы в на-
дежде помочь нашей стране обрести обещанное, dine марксисты, даже те, что в течение десятилетий выступам в защиту Сталина, помогли изменить к лучшему нашу страну,многая изменять ее законы. Так поступали многие технократ администрации Белого Дома Кеннеди, даже те, кто пои помогал Джонсону вести войну во Вьетнаме.
Неплохо бы перестать задаваться вопросом, игда было уже непростительно поздно или непростительно ршыйти из коммунистической партии. Нам надо также переспи спрашивать себя, когда было слишком поздно или слищщро выступить против войны во Вьетнаме. Хоу и Гэлбрейта,Харринп"она и Шлезингера, Уилсона и Дебза, Джейн Адаме и Анкелу Дэвис, Феликса Франкфуртера и Джона Л. Льюиса, У, э. В. Дюбуа и Элеонору Рузвельт, Роберта Райха и Джесси Диет — всех их через сотню лет будут помнить за то, что онилродвинули вперед дело социальной справедливости. Они р их будут "левыми". Разница между всеми этими людьми и людьми вроде Кэлвина Кулиджа, Ирвинга Баббита, Т. С. Элиота, Роберта Тафта и Уильяма Бакли будет гораздо более ясной, чем какой-то спор, который однажды их развел. Какие бы ошибки они ни совершили, эти люди заслужат хвалу, которой никогда не ими Кулидж и Бакли и которой Джонатан Свифт завершил своюсобственную эпитафию: "Подражайте ему если можете; он слуичеловеческой свободе".
Если поискать людей, которые не совершали ошибок, которые всегда были правы и никогда не оправдывалишранов или несправедливые войны, то мы найдем несколько героев и героинь. Марксизм поощрял нас к поиску такого рода непорочности. Марксисты полагали, что только революционный пролетариат
54
55
может воплощать добродетель, что буржуазные реформисты "объективно реакционны" и что отсутствие серьезного отношения к сценарию Маркса служит доказательством сговора с силами тьмы. Марксизм, как верно отмечали Тиллих и другие, был больше религией, чем секулярной программой социальных изменений. Как все фундаменталистские секты, он делал акцент на чистоте. Ленин, как Савонарола, требовал полной свободы от греха и беспрекословного послушания.
Некоторые общественно полезные мыслители — например, Юрген Хабермас, Корнел Вест, Фредерик Джеймисон и Терри Иглтон — говорят все еще о себе, как мне кажется, по чисто сентиментальным соображениям, как о "марксистах". Такая сентиментальность страшит поляков и венгров, не желающих больше слышать имя Маркса. Подозреваю, что она собьет с толку и китайских диссидентов, голодающих в лаогае"™'. Тем не менее, в этой ностальгической почтительности нет никакого особого вреда. Ибо в устах этих людей, слово "марксизм" означает нечто большее, чем простое сознание того, что богатые, подкупая политиков, все еще грабят бедных и во всем действуют посвоему.
Есть один способ убедиться, что американские левые могли бы прекрасно обойтись без марксизма — обратиться снова к книге, о которой я упомянул в своей первой лекции, к самому известному манифесту Прогрессивной эры: "Обещание американской жизни" Герберта Кроули. Эта книга исполнена такой же национальной гордости, как и "Демократические перспективы", но Кроули проводит различие, которое редко проводил Уитмен — между Америкой до и после индустриального капитализма. Уитмен был первым романтическим поэтом, приветствовавшим наступление индустриальной и технологической цивилизации,
56
но его не беспокоил феномен, который распознали Маркс и Кроули: обнищание, которое будет иметь место всякий раз, когда капиталисты будут способны поддерживать резервную армию безработных и выплачивать, таким образом, наемным рабочим нищенскую зарплату. В Америке конца XIX и начала XX века эта резервная армия создавалась за счет неисчерпаемых запасов европейских иммигрантов — людей, чьи трудовые и бытовые условия были описаны Синклером Льюисом в "Джунглях" за три года до появления книги Кроули.
Как я отметил в своей первой лекции, Кроули начинает свою книгу заявлением, что американцы имеют право на "почти религиозная веру" в свою страну. Но затем он переходит к проблеме, которую пытались разрешить прогрессисты, к проблеме, выросшей из того обстоятельства, что "традиционное американское доверие к индивидуальной свободе привело к нравственно и социально сомнительному распределению материальных ценностей".39 Это новое распределение материальных ценностей, как понял Кроули, угрожало сделать бессмысленным предположение Гегеля, что Америка может стать чем-то чудесно отличным от Европы, а также надежду Уитмена, что наследники Линкольна станут свидетелями бесконечного ряда новых порождений человеческой свободы. "До тех пор, пока громадное большинство бедных во всех странах инертно и трудится без всякой надежды в этом мире, — писал Кроули, —
вся совместная жизнь такого сообщества будет опираться на сомнительные основания. Ее нравственный и общественный порядок связан с экономической систе-
" Croly, The Promise of American Life, p. 22.
57
мой, которая мучит голодом и калечит подавляющее большинство населения, и при таких условиях ее религия с необходимостью превращается в духовный опиум, который содействует целям усмирения массового недовольства и помогает перенести массовую нищету".
Кроули, как и Дьюи, утверждал, что нам следует отбросить
Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.),
обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus.
Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.