Xreferat.com » Рефераты по религии и мифологии » История Религии (том 1)

История Религии (том 1)

кому библейский образ Бога кажется чересчур «очеловеченным», нужно перечитать те страницы Библии, где говорится о «святости» Ягве.

Единственное, что непосредственно связыва­ет Славу и окружающий мир, — это «река жиз­ни», которая вытекает из-под порога Храма. Она струится по Святой Земле, ширясь и углубляясь, вплоть до самого Мертвого моря, воды которого она очищает от горечи. Образ живой воды (кото­рый мы снова встречаем и в Апокалипсисе) оз­начает неиссякаемый поток благодатной силы; она не только наполняет человека, но и омывает мир, изгоняя из него горечь греха.

Изображенная Иезекиилем Церковь может быть названа Вселенской, хотя ядром ее и остает­ся Израиль. Пророк говорит о том, что входящие в нее «герим», иноплеменники, имеют равную долю с иудеями (Иез 47:22—23). И не случайно поэтому Град Божий открыт четырем странам света.

После 571 г. до Р.Х. мы больше уже ничего не слышим о Иезекииле. Вероятно, он вскоре умер. Но миссия его была к тому времени вы­полнена. Лучшие силы в изгнании целиком при­няли его программу: омывшись от исторических грехов, вновь собраться на возрожденной земле, воздвигнуть храм и готовиться к великому Дню.

________________________________________________________________________________

1 Трансцендентный — запредельный, выходящий за рамки физического мира, превосходящий его.


«Ветхозаветный евангелист»

Халдея, 562—550 гг. до Р.Х.

Тут мы приближаемся к самому таинственному месту Ветхого Завета и в то же время самому возвышенному, где более всего он связан с Еван­гелием.

В унылом затишье плена раздается голос нового избранника Господня, который возвещает Израилю «новое и сокровенное» (Ис 48:6). Ни прежде, ни после него в дохристианском мире мы не встретим такой глубины прозрения, силы и свободы духа. Он — величайший учитель, бого­слов и поэт Израиля.

Но кто же он, этот человек? Казалось бы, в Ветхом Завете о нем должно быть сказано боль­ше или хотя бы не меньше, чем о Исайе и Иеремии.

Но тут, как ни трудно этому поверить, обна­руживается поразительный факт: непроницаемая завеса скрывает лицо пророка, даже имя его оста­ется нам неизвестным.


Рис. 116

Пророк Исайя. Ю. Каролъсфельд. Гравюра


Его проповеди и гимны включены в Библии в Книгу Исайи, и долгое время их приписывали иерусалимскому пророку. Но даже и тогда, когда выяснилось, что это — ошибка, загадка безымян­ного провидца осталась неразрешенной. Условно его принято теперь называть Исайей Вторым, или Второисайей.

Быть может, он носил то же имя, что и пророк VIII в. до Р.Х., а впоследствии их отождестви­ли? Но это предположение нечем подтвердить.

Возможно, что пророк намеренно укрылся за авторитетным именем.

Скорее всего, перед нами не просто псевдо­ним, а свидетельство духовной преемственности, глубокой ученической связи.

Из всех наименований Израиля Второисайя предпочитал слово «эвед», служитель, и это впол­не понятно, ибо для него народ Божий был преж­де всего посланником Бога в мире.


«Дух Владыки Ягве на мне,

ибо Он помазал меня.

Благовестить кротким послал он Меня,

исцелять сокрушенных сердцем,

Объявлять пленникам свободу

и освобождение — узникам,

Возвещать желанный год Ягве

и День воздаяния Бога нашего,

Утешать всех опечаленных».

(Ис 61:1-2)


Для Исайи Второго «Израиль» — понятие не однозначное. Есть два служителя Господня. Один действительно часто отпадал от Бога, но существует и другой Израиль: Израиль пророков и боговидцев, Израиль верных и стойких, Изра­иль «кротких» и «бедняков Господних». Он-то и явится подлинным Эвед-Ягве, исполнителем на земле небесной воли.

В какой-то момент он начинает различать во главе избранного народа таинственное Лицо, воп­лощающее в себе высшее призвание Израиля. То — великий Пророк, на котором почиет боже­ственное помазание.

Уже Исайя Иерусалимский сознавал, что Мессия должен действовать иначе, нежели зем­ные цари, а последователь его говорит об этом с ясностью, не оставляющей места сомнениям.

Но Мессия, как его видит пророк, станет не просто наставником народов. Одними поучения­ми исцелить греховную болезнь невозможно; для этого нужен особый подвиг Слуги Господня. Кроткий Учитель будет Заступником, Ходатаем за человечество.

Мессия разделит участь гонимых пророков, и Его страдания за людей таинственным образом принесут им спасение.

Как это будет? Пророк не знает, но он видит почти воочию Чистейшего из всех на земле. Ко­торый отдает Себя в руки злых сил лишь затем, чтобы стать Искупителем грешников.

Зрелище поруганного Слуги ужасает самого провидца. Он стоит потрясенный, вместе с зем­ными царями и народами изумляясь доброволь­ной жертве:


«Он же взял на Себя наши немощи и понес наши болезни;

Думали мы, что Он поражен, наказан и унижен Богом,

а Он изранен был за грехи наши и мучим за беззакония наши».

(Ис 53:4-5)


Это не растерянная, ничего не понимающая жертва, а Мученик, свободно и сознательно при­носящий Себя на заклание:


«Он принял на Себя кару для спасения нашего,

и ранами Его мы исцелились.

Все мы блуждали, как овцы, каждый своею дорогой,

но Ягве возложил на Него грехи наши.

Истязуем был Он, но в муках не отверз уст;

как агнец, ведомый на заклание, и как овца перед стригущими ее —

безгласна, Так и Он не отверзал уст Своих».

(Ис 53:5-7)


Рис. 117

Алтарь бога огня. Иран


Здесь порог и граница Ветхого Завета.

Новый Завет, говоря об Искуплении, обраща­ется к образам и языку Второисайи. Евангелис­ты и апостол Павел принимают его символы Агнца и Жертвы, которые отныне становятся неотдели­мы от попыток выразить тайну Спасения.

Нельзя обойти молчанием и то, что агнец в Ветхом Завете был жертвой, приносимой людь­ми. Именно с таким непорочным агнцем сравни­вает Второисайя Слугу Предвечного.

Не представляем ли мы себе в таком случае Бога в виде деспота, требующего крови для того, чтобы смыть оскорбление? Древние и средневе­ковые богословы, видевшие в жертвенном обряде лишь умилостивление, задабривание, почти что подкуп грозного Божества, приходили порой к чудовищным и абсурдным толкованиям, вроде того, что крестная Кровь была выкупом дьяволу за че­ловека.

Но если таков смысл Искупления, то как со­вместить его с Любовью?

Библия указывает на жертву как на древней­шее проявление благочестия (Быт 4:3).

С отдаленнейших времен кровь означала для людей принцип жизни. Ритуалы с участием кро­ви знаменовали закрепление «кровной», жизнен­ной связи их совершителей. Главным в жертве был знак сопричастия Высшему, сочетания лю­дей с Ним и через Него — между собой.

Вкушая во время священнодействия плоть животного, древние искали все того же: обрете­ния единства с Богом, ощутимого отождествле­ния с Ним.

Следовательно, идея кровавой жертвы имела в основе своей не столько сделку, сколько жажду подлинного богообщения.

В свете этого становится понятным, почему величайший пророк Ветхого Завета, а вслед за ним и Новый Завет дорожили этим символом и обращались к нему, когда говорили о спасении мира.

Следуя Иеремии и Иезекиилю, пророк Второисайя видел в освобождении Израиля знак приближения Царства Божия. Исход из Вавило­на как бы сливался в его глазах со всеобщим спасением. Здесь сказалось то сокращение исто­рической перспективы, которое было столь свой­ственно многим провидцам. Но и сама ошибка пророка имела значение для современников. Вера в то, что искупительное деяние Бога должно со­вершиться сегодня же, придавала словам Исайи Второго особую силу.

Вскоре после первых выступлений до него дошли волнующие вести с востока. Над народа­ми и царствами поднималась фигура, в которой Второисайя увидел вершителя Божиих судеб.

То был Куруш Ахменид, или Кир II Вели­кий, персидский царь, перед которым одно за другим склонялись государства Азии. В отли­чие от прежних покорителей мира, он не остав­лял после себя сожженных городов, не угонял людей на чужбину, не разрушал храмов. Мно­гие приветствовали Кира как желанного осво­бодителя. Его появление несло Израилю дол­гожданную свободу.

Была и другая причина, по которой события в Иране могли привлечь внимание пророка. Не­задолго до этого в персидских землях зароди­лось новое религиозное учение, созвучное биб­лейскому.


Пророк Авесты и пророк Библии

Иран и Халдея, ок. 560—546 гг. до Р.Х.

В Рождественском повествовании евангелиста Матфея есть загадочное место: некие «волхвы с востока» приносят свои дары вифлеемскому Мла­денцу.

В евангельском подлиннике слово «волхвы» звучит как «маги», что обычно означает людей, искусных в чародействе. Однако какие побуж­дения могли привлечь в Вифлеем языческих зак­линателей?

Между тем в античные времена слово «маг» имело довольно определенное значение: так име­новали жрецов иранской религии, которая ко вре­мени Рождества Христова была широко распро­странена не только на Востоке, но и в самой Римской империи.

Оригинальность Ирана, как и Израиля, зак­лючалась в его религии.

Вещественных памятников эта религия по­чти не оставила. Единственным свидетельством о ней, дошедшим до нашего времени, является свя­щенная книга парсов, небольшого племени, бежав­шего в Индию от преследований мусульман. От них-то и получила Европа «иранскую библию» — Авесту. Название это означает то же самое, что и Веды, «знание», но, разумеется, речь в ней идет не о науке, а о знании духовном.

Первое знакомство европейцев с Авестой произошло в XVIII в. Проходили годы, появля­лись новые переводы Авесты, на ее основе со­ставлялись словари, и становилось ясно, что пест­рота этой книги является, как и в Ведах, результатом напластования многих разнородных слоев.

Хотя значительная часть Авесты была запи­сана на рубеже эпох и даже в средние века, но в ней содержится немало такого, что пришло из глу­бокой древности. Эти архаические ее пласты вводят в уже знакомый нам мир. Там фигурируют арийские боги неба, огня, земли, солнца, вод: Агура, Митра, Хаома, Нима. Это не кто иной, как Асура, Митра, Сома, Яма арьев. Очевидно, мифы о них в Авесте являются отголосками тех времен, когда предки иранцев составляли одно целое с арьями, двигающимися на Индостан. Даже само назва­ние Ариана (Иран) происходит от слова «арья».

Когда произошло их разделение, точно уста­новить невозможно (скорее всего, где-то в начале II тысячелетия до Р.Х.), но религиозные тради­ции долгое время напоминали о родстве обеих ветвей1. Мы не будем подробно останавливаться на этих ранних формах язычества.

Отметим две особенности веры иранцев, ибо впоследствии им суждено будет сыграть важную роль.

Первая черта — огнепоклонство. Его следы археологи находят уже в древнейших поселениях Хорезма, одного из очагов иранской культуры. Неугасимый огонь был у обитателей Ирана и сопредельных областей старым священным сим­волом. Чистое пламя заменяло сакральные изоб­ражения и знаменовало вечный свет Божествен­ного. Огонь почитался космической стихией, подобно тому, как у других народов — вода. Древ­ние германцы, родичи арьев, верили в то, что мир некогда сгорит в огне, чтобы возродиться к новой жизни. Этот миф, запечатленный в германской Эдде, у индийцев принял форму веры в «кальпы», огромные периоды, между которыми мир погло­щается Божеством.

Вторая черта — сохранение наряду с панте­оном культа верховного Бога. У индо-арьев Его называли Асура-Дьяушпитар. Впоследствии отождествленный с богом неба Варуной (Ура­ном, Перуном), он стал именоваться «Асура Вишваведа», Господь Всеведущий.

В Иране его чтили под именем Мазды Агуры (Агурамазды), что также означает Всеведу­щий, или Всемудрый, Господь. Но, как и в Ведах, образ Господа Всеведущего у иранцев был засло­нен сонмом богов, а богини земли и водных про­странств считались его супругами.

Таков был фон, на котором в Иране возник­ло мощное религиозное движение, превратившее старые, не слишком оригинальные верования в новую религию спасения. Впоследствии, претер­певая разные изменения и перерождения, она стала государственным культом персов, оказала влия­ние на поздний иудаизм и проникла в религию римлян. Ей в конечном счете обязаны своим воз­никновением альбигойство, богомильство, павликианство2 и религия русских «волхвов». Отго­лоски ее можно встретить в новейших оккультных и философских системах.

О происхождении этой религии говорят Гаты — гимны. Форма и язык Гат указывают на их древнее происхождение. Эти псалмы, род­ственные ведическим и библейским, отмечены чертами личного поэтического творчества.

Гаты говорят нам о пророке, который властно стучится в двери языческого храма, чтобы из­гнать оттуда богов. Он называет себя Заратустрой.

Верховный жрец парсов именовался Зарату-стрема, то есть Высочайший Заратустра, и, следо­вательно, слово это — не личное имя, а скорее, титул, или почетное наименование, как Будда или Христос. Поэтому, если какой-либо человек на­зывал себя Заратустрой, это вовсе не означает, что он — лицо вымышленное.

Авеста знает и личное имя своего пророка. Она называет его Спитамой.

Кем же был Спитама? Сам он нигде не на­зывает себя жрецом, магом, ибо эти звания пере­давались только по наследству, и маги, подобно израильским левитам, составляли замкнутый клан. Не принадлежа к магам по рождению, Спитама говорил о себе как о «мантраме», псалмопевце, и лишь в одном месте (и то это спорно) он назы­вает себя «избранником».

Согласно легенде, Спитама двадцати лет от роду ушел из дома и поселился в уединении на территории нынешнего Азербайджана.

В отличие от брахманов и греческих филосо­фов, его волновали не столько отвлеченные воп­росы, сколько мечта об установлении на земле истины, мира и справедливости. Эта черта роднит его с пророками Израиля.

Окраины Ирана в годы молодости Спитамы были постоянно охвачены смутами и войнами. В одной из частей Гат мы слышим голос «Души Быка» (существа, символизирующего мирных крестьян), которая жалуется Мазде на беды, при­чиняемые набегами врагов. «Душа Быка» ждет, что Мазда пошлет в мир человека, который при­несет людям справедливый порядок.

Для Спитамы губители-номады3 и древние боги, которым они поклонялись, составили одну сатанинскую рать. Он называет этих богов ста­рым арийским термином «дэвы» (боги), но в его устах это уже не боги, а демонические силы.

После десятилетних молитв, размышлений и вопрошаний Заратустра открыл для себя в лице древнего Мазды Агуры Бога, Творца Вселенной и Правды.

Итак — единый Бог? Значит, мы можем признать в Заратустре брата и единомышленни­ка израильских пророков, языческого предтечу Христа на иранской земле? По существу это вполне допустимо.

Тем не менее, мы ошиблись бы, поставив знак равенства между Гатами и Ветхим Заве­том. При всем поразительном сходстве они су­щественно отличались в ряде основополагаю­щих пунктов.

Хотя пророки Библии и признавали необхо­димость нравственной активности человека, одна­ко они утверждали, что истинного спасения мож­но ожидать только от Бога. Поэтому они так настаивали на бесплодности политической дея­тельности и считали, что нельзя возлагать надеж­ды на «коней и колесницы» (ср. Пс 19:8).

Спитама искал могущественного покровите­ля, который стал бы его последователем. Он был уверен, что без такой поддержки не добьется ус­пеха:


«Я знаю, о Мазда, почему я бессилен!

Это потому, что у меня мало стад и мало людей.

Я обращаю к Тебе мою жалобу, выслушай ее, Агура:

Окажи мне помощь, которую дал бы друг своему другу,

Научи меня Правде и обладанию Благой Мыслью».

(Ясна 46:2)4


Наконец неожиданно пришел большой ус­пех. Сам властитель Бактры Виштаспа, которому подчинялись Хорезм, Согдиана и другие сосед­ние земли, уверовал в миссию Заратустры и при­нял его при своем дворе.

Теперь Спитама мог свободно возвещать свое учение. Но одной проповеди ему казалось мало. По его мнению, с поклонниками дэвов нужно вести войну с оружием в руках. Поклонник дэ­вов — это ничтожный «неарий», «двуногое», «че­ловек-насекомое».

«Тот, кто отнимет у него власть или жизнь, о Мазда,

Преуспеет на пути благого учения».

(Ясна 46:4)


Впоследствии ненависть к многобожникам и дэвам была провозглашена первым пунктом сим­вола веры заратустризма:

«Проклинаю дэвов, исповедую себя поклон­ником Мазды, заратустрийцем, врагом дэвов, пос­ледователем Агуры».

«Людей-насекомых» следует беспощадно ис­треблять, но между единоверцами должно царить полное согласие. «Клятвенно обязуюсь быть вер­ным маздеистской вере, прекратить военные на­беги, сложить оружие, заключать браки между сво­ими, быть верным праведной вере, которая из всех существующих и будущих — величайшая, луч­шая и светлейшая, которая — от Агуры и Зара­тустры» (Ясна 12:2,9).

Библейские пророки говорили о моральной ответственности язычников перед Богом, допус­кая тем самым некоторый элемент уважения к их религиозному сознанию. Заратустра же, напротив, абсолютно непримирим.

В результате проповеди Заратустры вели к религиозным войнам.

Таково первое отличие иранского пророка от пророков Библии. Второе связано с пониманием Заратустрой проблемы зла.

В знаменитой «Гате добра и зла» тор­жественно звучат слова учителя, который от­крывает единоверцам начальные принципы бытия:


«Изначала, как близнецы, явили себя два Духа,

Один — добрый, другой — злой, в мысли, слове и деле;

И между ними обоими правильно избирают

Мудрые, но не глупцы.

И когда эти два Духа встретились,

То установили вначале жизнь и не-жизнь

И то, что в конце концов худшее бытие назначается злым,

А следующему Правде — Благая Мысль».

(Ясна 30:2-4)


Таким образом Заратустра, этот страстный борец против зла, как бы отдает ему невольную дань, объявляя его изначальным.

Из этих слов явствует, что в одном из близне­цов, по-видимому, следует видеть самого Мазду, ибо именно ему принадлежит титул «облеченный в небесную твердь» и наименование «Святей­ший Дух». Его извечный противник именуется Насилием, Ложью. Впоследствии Насилие и Ложь будут объявлены в заратустризме ипостасями злого духа, которого назовут Ангра или Ангра-Майнью (греч. «Ариман»), что означает «Дух-Противник».

Слово это родственно «сатане» (противни­ку) в Библии. Но если сатана — это существо, отпавшее от Бога во имя самоутверждения, то Ангра-Майнью — вечный соперник Бога, нечто вроде второго, «злого», Творца. В одной из более поздних глав «иранской библии» говорится, что Мазда создал все прекрасные земли для обита­ния людей, а Ангра-Майнью в противовес ему сотворил воинственные племена, колдунов, суеве­рия, зимнюю стужу и другие бедствия.

Но как же согласовать это с монотеизмом Спитамы? Почему, будучи поклонником единого Бога, он усмотрел в злом начале некий самодов­леющий, самосущий принцип?

Дуализм (двоебожие) не был созданием са­мого Спитамы. Скорее всего, он явился у пророка уступкой древней традиции.

Картина Вселенной как арены борьбы, в ко­торой созидается мировая структура, была вели­ким открытием человеческого духа, подлинным проникновением в суть сотворенных вещей. Но ахиллесовой пятой всех этих учений являлось обо­жествление хаотического начала, неизбывный страх перед ним. Поэтому космическая битва представ­лялась нескончаемой.

Во всем внебиблейском мире один Заратус­тра хотя и принял эту теорию, но все же отверг ее пессимизм. Его живая вера в Бога открыла ему грядущую победу Добра. Здесь он снова при­ближается к Библии.

Если греки достигли высочайшей вершины в философском осмыслении идеи Бога, если индий­цы пришли к высочайшему пределу «естествен­ной мистики», то, исключая библейское Открове­ние, в религии Заратустры мы видим наибольшее приближение к Богу Живому. И все же это было «человеческое, слишком человеческое» приближе­ние. Идея священной войны омрачала его чисто­ту, а уступка традиционному дуализму оставляла уязвимое место, обрекавшее заратустризм на по­ражение.

Наиболее благотворным и долговечным ока­залось учение Заратустры о нравственной свобо­де. Не слепое, уныло-покорное исполнение пред­писаний, но сознательный и ответственный выбор доброго начала должен побудить человека встать в ряды воинов Мазды.

Но мечтам пророка о грядущем торжестве его учения не суждено было сбыться. При его жизни маздеизм не распространился дальше Бактрии, а религиозные войны кончились вторжени­ем врагов в Бактру и гибелью престарелого За­ратустры.

Около 546 г. до Р.Х. Бактрия вошла в со­став персидской державы Кира. Присоединение ее, по свидетельствам Геродота и Ктесия, про­изошло мирным путем.

Кир всюду проводил гуманную политику: с уважением относился к местным обычаям и ве­рованиям, не допускал массовых убийств и пыток пленных, в городах сохранялось самоуправление, подати устанавливались умеренные.

Слухи об этих событиях не могли не дойти до иудейских пленников в Вавилоне. Второисайя пристально следил за успехами нового повелите­ля Востока. После ассирийских и халдейских зверств Кир казался посланником всеобщего мира. Если он придет в Халдею, плен Израиля, несом­ненно, кончится.

Понимая, вероятно, что схватка Кира с Вави­лоном неизбежна, Исайя Второй решает обратиться прямо к персидскому царю. В то время пророче­ствам, исходившим даже от иноземных провидцев, придавали большое значение. Поэтому слово иудейского мудреца должно было быть небез­различно Киру.

Купцы из Ирана часто приходили в Вавилон, и эхо религиозного брожения, возникшего вокруг учения Спитамы после присоединения Бактрии, могло дойти до Второисайи.

Ни один из библейских пророков не возвра­щается с такой настойчивостью к теме миротворения, как Исайя Второй. Создается впечатление, что это не случайно, что пророк уже знаком с иранским учением о двух духах и хотел как можно яснее утвердить единобожие. Кажется, что он с кем-то спорит, когда с неистовым жаром и стра­стью говорит о том, что у Бога нет «двойника».

Но в таком случае пророк делает Бога ответ­ственным и за мировое зло. Не звучит ли это кощунством?

Бог для пророка — источник жизни и блага, зло же проистекает от измены Ему.

Второисайя знает о том, что Богу противостоят злые силы. Единственный из всех авторов Биб­лии он прямо говорит о космической битве Твор­ца с чудовищем Хаоса (Ис 27:1; 51:9).

Но борьба Хаоса с Богом и победа Твор­ца — это не схватка «близнецов», как у Заратустры, а торжество Царства Божия над злой волей твари, над силами, которым была дарована свобо­да, но они извратили пути Создателя.

И все же для людей того времени, да и для многих в наши дни, ответ Заратустры казался более убедительным. Однако не все то, что просто и ясно для интеллекта, соответствует глубинной тайне. Изобразить ее в виде логической модели вряд ли возможно. Второисайя определяет грани­цу для разума, пытающегося охватить тайну Божиих судеб, он говорит о неисповедимой безмер­ности Творца, о непостижимости Высшего. Восхищенное смирение, рожденное панорамой мироздания, — вот один из верных путей к Богу. Это изумление лучше самой остроумной метафи­зики приводит к подлинному соприкосновению с верховной Реальностью Сущего.

Таким образом, мы видим, что если восстание против бога в Иране могло вызвать радость и сочувствие у израильского пророка, то искуше­нию поставить рядом с Богом некоего «близне­ца» он противился всеми силами души.

__________________________________________________________________

' Родство древних индийской и иранской культур доказывается близостью языков; так называемые индо­иранские языки выказывают значительную близость в рам­ках индоевропейской семьи языков.

2 Альбигойство, богомильство, павликианство — тече­ния, возникавшие в христианстве и определенные Церко­вью как ереси, т. е. взгляды, противоречащие учению Хри­ста и Его Церкви.

3 Номады — пастушеские племена.

4 Ясна — наиболее древняя часть Авесты, содержа­щая гимны, из которых самыми ранними признаны 28— 34,43—51,53, именуемые Гатами.


Конец неволи

Вавилон, 546-538 гг. до Р.Х.

Неизвестно, дошли ли до Кира пророчества Вто­роисайи, и если дошли, то как он к ним отнесся. Но вот пришло время, когда пророк мог прове­рить, насколько его надежды основательны. После присоединения Бактрии армия Кира двинулась на Вавилон. Персидский царь к тому времени уже знал, что и Вавилон не окажет сопротивле­ния.

12 октября 539 г. до Р.Х. персы вступили в Вавилон, сдавшийся на милость победителей. По­рядок в оккупированной столице был образцо­вый: Кир приказал строго следить за тем, чтобы не было грабежей; храмовые здания оцепили вой­ска, охраняя их от посягательств. Персидский царь даровал городу неприкосновенность и в своем манифесте объявил себя почитателем бога Мардука, чем окончательно покорил жрецов.

Иудейский пророк мог торжествовать: люди теперь воочию убедились, что «муж правды», чей приход он приветствовал, действительно был ос­вободителем, а не тираном. Но с другой стороны, манифест Кира недвусмысленно показал, что никакой надежды на его обращение к Богу нет. Человек, который принес жертвы Мардуку, вер­нул городам их идолов и сблизился с жрецами, вряд ли собирался отказываться от язычества. Это было большим разочарованием для пророка, кру­шением затаенных его надежд.

Впрочем, было бы несправедливым по отно­шению к Киру сказать, что он забыл о пленниках, которые так ждали его. Вскоре же после своей победы он принимает иудейскую делегацию, а вес­ной 538 г. до Р.Х. издает эдикт, касающийся евреев. В указе объясняется, что все иудеи, если они того пожелают, могут вернуться на родину предков.

Итак, после полувека, прошедшего со време­ни крушения Сиона, ворота неволи распахнулись.

Пока «исход» был невозможен, евреи о нем часто говорили и платонически мечтали о свобо­де. Но вот он стал реальностью, и страх перед неизвестностью, колебания, сомнения завладели многими: как уходить из богатой цивилизованной страны, где теперь под эгидой Кира жизнь долж­на течь мирно и спокойно? Как решиться идти в эту пустую заброшенную Иудею, где нет ничего, кроме развалин? Здесь, в Вавилоне, к услугам каждого все плоды высокоразвитой культуры, там — глухая провинция, одичавшая за десятки лет запустения. Если для тех, кто в ней родился, воспоминания еще что-то говорили, то для «де­тей изгнания» земля отцов — лишь миф.

На субботних собраниях Второисайя высту­пал с речами, которые мы теперь назвали бы си­онистскими. В центре его проповеди стояло не просто национальное возрождение; для него «ис­ход» был религиозным подвигом общечеловечес­кого масштаба. Его убеждения можно было бы кратко выразить так: единый Бог всего человече­ства предназначил израильтянам роль Его благовестников в мире.

Состоятельные люди не хотели и слышать о том, чтобы покинуть Вавилон. Для них это озна­чало разорение. Самые патриотически настроен­ные из них ограничивались тем, что вносили по­жертвования на оснащение каравана.

Что мог возразить пророк на логичные дово­ды рассудительных людей, считавших «исход» безумной затеей? Он мог лишь ссылаться на то, что дело Божие не может оказаться тщетным. Все преграды рассеются, как дым, перед силой Господней. У Ягве — Свои замыслы, и Он зна­ет, каким способом их осуществить:


«Мои мысли — не ваши мысли,

и пути ваши не таковы, как пути Мои;

Но как небо выше земли,

так и пути Мои выше путей ваших».

(Ис 55:8-9)


В эти лихорадочные дни мыслями Второисайи целиком завладевает древнее сказание об Исходе; он живет им, в его глазах оба события — старое и новое — как бы сливаются воедино. Времена Моисея проецируются на эпоху Кира. Пророк изображает странствие Израиля в Зем­лю Обетованную в чудесном виде: пустыня рас­цветает, как сад, превращаясь в Эдем.

Зачарованный этим неземным видением, про­рок сумел заразить своими чувствами равнодуш­ных, убедить сомневающихся, укрепить слабых. К весне караван был готов выступить в путь.


Возвращение. Первые трудности

Иерусалим, 538—530 гг. до Р.Х.

И вот Дамаск уже позади, караван шел теперь прямо на юг, продвигаясь по краю пустыни.

При вступлении в Иерусалим всех охватили радость возвращения и печаль при виде унылых равнин на месте бывшего Храма и царского двор­ца. Город мечты предстал перед ними в виде го­лого холма, на котором среди обломков и щебня рос колючий кустарник.

Весной следующего 537 г. до Р.Х. явилась наконец возможность приступить к строительству Храма. В основу плана положили описание Иезекииля. Закладку Храма превратили в праздник.

Между тем жители Самарии проведали о том, что творится в Иудее, и прислали людей, предла­гая помощь в благочестивом деле. Посланцы го­ворили, что самаряне давно уже приняли рели­гию израильтян и их приверженность к культуре Ягве насчитывает полтора века.


Рис. 118

Иона проповедует ниневитянам. Г. Доре. Гравюра


Знаменательный час! Не начинается ли сбы­ваться пророчество о народах, которые придут на Сион воздать честь единому Богу?

Но именно в этот исторический момент чер­ная трещина разверзлась между иудейской общи­ной и миром...

Самарян встретили с откровенным недруже­любием и подозрительностью, принять их помощь решительно отказались.

В чем же крылась причина этого неожидан­ного отказа? Почему были преданы идеалы про­роков?

Вожди общины сомневались в чистоте веры всех тех, кто избежал плена, сыграла роль и ис­конная вражда между Севером и Югом. И на­конец, восточные колонисты в Самарии наряду с Ягве чтили и богов своей родины. Вожди общи­ны стремились во что бы то ни стало соблюсти чистоту веры.

Вне всякого сомнения, Второисайя был удру­чен исходом переговоров. Он ждал миссионерс­кого подвига,

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: