Xreferat.com » Рефераты по религии и мифологии » История Религии (том 1)

История Религии (том 1)

И именно потому, что от­шельники были искателями истинной жизни, от­вергавшими жизнь ложную, и пришел к ним юно­ша, которого они стали называть «Шакия-муни», или «Шакийский отшельник». Его имя было Сиддхарта, а фамильное прозвище Гаутама. Он родился около 563 г. до Р.Х. близ Гималаев, на границе Непала. В Лумбини, неподалеку от горо­да Капилавасту, и доныне сохранился памятник с надписью: «Здесь родился Возвышенный».


Рис. 69

Сидящий Будда. 110 г.


Рис. 70

Голова Будды. VI в.


Отец Сиддхарты Шуддходана был раджой полузависимого княжества. Мать Сиддхарты умерла через несколько дней после его рождения. Раджа, безумно любивший ее, перенес все свое чувство на сына. Его рано стал тревожить характер ребенка. Еще мальчиком Сиддхарта любил предаваться смутным грезам и мечтам; отдыхая в тени деревьев, он погружался в глу­бокие созерцания, переживая моменты необык­новенных просветлении. Эти сладостные мгно­вения врезались в его память на всю жизнь. Боги, гласит предание, незримо окружали Воз­вышенного и внушали ему любовь к мистичес­кой жизни.

Шуддходана решил любым способом отвлечь сына от его мыслей и настроений. Для этого он не жалел средств. «Для меня, — вспоминал впос­ледствии Будда, — во дворце родителя моего были устроены пруды, где цвели в изобилии во­дяные лилии, водяные розы и белые лотосы; бла­говонные одежды из тонкой ткани носил я; из тонкой ткани был тюрбан мой и верхнее и нижнее платье; днем и ночью осеняли меня белым зон­том из опасения, как бы прохлада, или зной, или пылинка, или капля росы не коснулись меня. И было у меня три дворца: один для зимнего житья, другой для летнего и третий для дождливой по­годы года».

В тех редких случаях, когда царевич поки­дал свои сады и дворцы, по приказанию Шуд-дходаны с его пути прогоняли всех нищих и больных. Люди должны были одеваться в луч­шие одежды и с радостными лицами привет­ствовать Сиддхарту.

Но возможно ли спрятать жизнь от юноши, который с ранних лет задумывается над ее тайна­ми, можно ли скрыть от него ту печальную истину, что все вокруг полно страдания? Своими усили­ями Шуддходана сделал только еще нежнее и уязвимее душу сына. Легенда рассказывает, что однажды царевич, гуляя со своим возницей Чан­ной, неожиданно увидел дряхлого старика и, по­раженный его видом, стал расспрашивать слугу о старости. Он был потрясен, когда узнал, что это общий удел всех людей.

Царевича охватило отвращение ко всему, ничто не могло возвратить безмятежного детства. Мир, жизнь оказались неприемлемыми. Это было вос­стание против самых основ мироздания, мятеж надысторического значения.

«И вот, — рассказывал Будда, — еще в рас­цвете сил, еще блестяще-темноволосым, еще сре­ди наслаждений счастливой юности, еще в пер­вую пору мужественного возраста, вопреки желанию моих плачущих и стенающих родителей, обривши голову и бороду, покинул я родной дом свой ради бесприютности и стал странником, взыс­кующим блага истинного на несравненном пути высшего мира».

В то время ему шел тридцатый год.

Изучив философские системы и поняв, что они не могут помочь разрешить мучившие его проблемы, Гаутама захотел обратиться к йогам-практикам.


Рис. 71

Статуя Будды. Пещера Юньган. Китай. V в.


Целый год он жил среди них, наблюдая их сверхчеловеческие подвиги, ведя с ними беседы, размышляя об их удивительном пути. Кое-что очень понравилось ему. Одного не мог он понять: почему многие отшельники, изнуряя свою плоть, стремятся не к высшей свободе от страданий, а к лучшему возрождению в будущем или к времен­ному блаженству среди светлых небожителей. Эти цели казались ему недостойными.

Покинув своих наставников-йогов, Гаутама уединился в джунглях, чтобы самому бесстрашно ринуться по пути самоистязания.

Для изнеженного аристократического юно­ши это было подлинным героизмом. Но он ре­шил, что не остановится ни перед какими испыта­ниями ради того, чтобы достигнуть просветления и познать истинный путь спасения. Шесть долгих лет он бродил в чаще, почти ничего не ел, лицо его стало страшно, оно почернело и невероятно исху­дало, кожа сморщилась, волосы выпали, он стал похож на живой скелет.


Рис. 72

Пещерный храм Юньган. Китай. V в.


И вот в один прекрасный день, когда после многочасовой неподвиж­ности Гаутама пытался подняться, ноги, к ужасу наблюдавших эту сцену друзей, отказались его держать, и он замертво свалился на землю. Все решили, что это конец, но подвижник был просто в глубоком обмороке от истощения.

Отныне Гаутама ре­шил отказаться от бес­плодного самоистязания.

Счастливый случай помог ему. Дочь одного пастуха, сжалившись над аскетом1, принесла ему рисовой похлебки. Гау­тама принял ее подая­ние и впервые за долгое время утолил свой голод. С этого момента он на­всегда отказался от край­ностей аскетизма и при­знавал полезными лишь умеренные его формы.

Весь день он отды­хал в тени цветущих де­ревьев на берегу реки, а когда солнце склонилось к западу, устроил себе ложе среди корней ог­ромного баньяна и ос­тался там на ночь.


Рис. 73

Будда, увенчанный короной XI в.


И тут произошло самое значительное собы­тие в жизни Гаутамы. Раздумья и муки, искания и самоотречения, весь его внутренний опыт, чрезвы­чайно изощривший и утончивший душу, — все это как бы собралось воедино и дало плод. Явилось долгожданное «просветление». Внезапно Гаутама с необыкновенной ясностью увидел всю свою жизнь и почувствовал всеобщую связь между че­ловечеством и незримым миром. Вся Вселенная как бы предстала перед его взором. И всюду он видел быстротечность, текучесть, нигде не было покоя, все уносилось в неведомую даль, все в мире было сцеплено, одно происходило от другого. Таинственный сверхчеловеческий по­рыв уничтожал и вновь возрождал существа. Вот он, мучитель мира! Вот он, «строитель дома»! Это Тришна — жажда жизни, жажда бытия. Это она возмущает ми­ровой покой. Сиддхар-те казалось, что он как бы присутствует при том, как Тришна вновь и вновь ведет к бытию ушедшее от него. Теперь он знает, с кем нужно бороться, чтобы обрести избавление от этого страшного мира, полного плача, боли, скорби. От­ныне он стал Буддой — Просветленным.

С этого момента и до последних дней Га­утамы мы будем встре­чаться с удивительным воздействием его на души людей. Самые не­вероятные притязания, самые горделивые эпи­теты по отношению к себе, провозглашение своей святости и совершен­ства — все это не только не вызывало возмуще­ния у большинства его слушателей, а, напротив, обладало для них особым очарованием и притя­гательностью.


Рис. 74

Будда, произносящий проповедь. VIII в.


Однажды Будду спросили, какова посмертная участь одного великого подвижника. Он ответил лишь, что для человека, который изжил в себе тяго­тение к психофизическому бытию (нама-рупа), нет ни рождения, ни смерти. Таким образом, главный упор Будда делает на то, что уже здесь, при жизни, человек может обрести состояние бесстрастия, покоя, просветления, т. е. стать причастным нирване.

Можем ли мы сказать с достоверностью, что понимал сам Будда под словом «нирвана»?

Будда сравнивает нирвану с «миром и мудро­стью», а его ученики считали величайшей заслу­гой учителя это овладение страстями и обрете­ние «дивного бессмертия».

Итак, единственная достойная человека цель — это освобождение, свобода от всего, и в том числе от самого себя. Для этой цели Будда предлагает «восьмеричную систему».

Что же заключено в «восьмеричной дороге», которую предлагает Будда? Это:

1. Правильные взгляды, т. е. взгляды, осно­ванные на «благородных истинах».

2. Правильная решимость, т. е. готовность к подвигу во имя истины.

3. Правильная речь, т. е. речь доброжела­тельная, искренняя, правдивая.

4. Правильное поведение, т. е. непричине­ние зла.

5. Правильный, т. е. мирный, честный, чис­тый, образ жизни.

6. Правильное усилие, т. е. самовоспитание и самообладание.

7. Правильное внимание, т. е. активная бди­тельность сознания.

8. Правильное сосредоточение, т. е. верные методы созерцания и медитации.

Овладение этими принципами рассматрива­лось Буддой как некий ряд постепенно восходя­щих ступеней.

На вершине лестницы, ведущей к нирване, мы находим высшее просветление, состояние самбодхи (самадхи), когда все человеческое исчезает в че­ловеке, когда угасает его сознание, когда оцепеневает его тело, когда над человеком не властны никакие законы, ибо он погружается в непости­жимое «безветрие» нирваны. Цель достигнута: кончен поток, погас вечно трепещущий огонь.

И тут-то обнаруживается во всей своей бес­пощадности леденящее душу «открытие» буддизма: человек одинок, невыразимо одинок в этой жиз­ни. Все пусто и бессмысленно. Нет Бога над нами, «в небе нет пути», некому молиться, не на кого надеяться, никто не вольет сил в слабеющего че­ловека, который идет по своей темной стезе. Неот­куда ждать помощи. Человек, спаси себя сам! Не пустая ли это фраза? Можно ли вытянуть самого себя за волосы?

Спасение и обретение нирваны Будда обе­щал только аскетам, покинувшим свой дом и ос­вободившимся от всех привязанностей. Кроме подвига личного совершенствования, монахи обя­заны были заниматься усиленной пропагандой идей учителя. И, разумеется, встречая интерес и сочувствие, они не могли всех ввести в орден. Поэтому возникла проблема буддистов-мирян.

Будда решил эту проблему довольно просто. Истинными его последователями оставались мо­нахи, а «упасаки» — миряне, принявшие его уче­ние, — оказывались, так сказать, на положении «оглашенных»2, готовящихся к посвящению. В отличие от монахов мирянам давался простой эти­ческий кодекс Панча Шила (Пять заповедей), сводившийся к следующему:


1. Воздерживайся от убийства.

2. Воздерживайся от воровства.

3. Воздерживайся от блуда.

4. Воздерживайся от лжи.

5. Воздерживайся от возбуждающих напит­ков.


Помимо этих заповедей, похожих на те, кото­рые провозгласил Моисей на восемь веков рань­ше, «упасаки» должны были блюсти верность Будде, его учению и ордену.

Вероятно, любовь к опрятности была привита Гаутаме с детства, поэтому он восстал против обык­новения аскетов своего времени ходить вечно грязными. Путешественников и в наши дни пу­гает вид этих диких фигур, с ног до головы по­крытых пеплом, коровьим пометом и грязью. В буддийском же ордене строго следили за личной гигиеной монахов, и помещения, в которых они жили, постоянно содержались в образцовом по­рядке и чистоте.

Эти благоустроенные колонии, где люди жили, предаваясь размышлениям, созерцаниям и поучи­тельным беседам, привлекали всех усталых и уг­нетенных. Буддийские монастыри многим каза­лись обетованной землей, в которой можно было наконец обрести мир и свободу.

На последних часах жизни Гаутамы лежит печать непреодолимой трагичности. Он умирает не как Сократ, верящий в бессмертие, не как му­ченик, скрепляющий кровью свое учение и тор­жествующий над злом, а как человек, признавший мировое зло и подчинившийся ему. Все преходяще, все течет! Ищите в этом утешение! Вот итог...


Рис. 75

Будда врачующий. Корея. Иконостас. XVIII в. Фрагмент.


Энергичная миссионерская деятельность мо­нахов приводила к буддизму много новообращен­ных. Народ все больше тянулся к этой новой религии, которая обещала спасение независимо от касты, не отягощала избытком обрядов, пропове­довала доброту и кротость.

Гаутама стремился развенчать преходящую жизнь, представить ее как царство страданий, смер­ти и уродства. Но его последователи посвятят себя заботам о людях и их благе на земле. Они станут трудиться над созданием буддийской куль­туры.

Отвергнув Бога-Творца, Будда признал при­роду и человека бесцельным коловращением при­зраков, мельканием «дхарм»3, нескончаемым, ни­кому не нужным потоком. И он был прав, ибо, если нет Бога Живого, Вселенная заслуживает уничтожения, жизнь и сознающие себя личности должны исчезнуть навсегда. Это для них лучший удел.

Такова главная причина, почему религия столь возвышенная, как индийская, не могла стать пред­дверием к Евангелию.

И все же жизнь и проповедь Гаутамы были одним из величайших событий в истории духа.

Значение Просветленного отнюдь не исчер­пывается нравственным или философским содер­жанием его учения. Величие Будды и его пред­шественников заключается в том, что они провозгласили спасение главной целью религии. Мудрец, проникнутый состраданием ко всему миру, он поистине достоин любви и благодарности че­ловечества, хотя и не был в силах спасти его. Впрочем, кто из людей смог бы совершить это?

______________________________________________________________________

1 Аскет — человек, отрешившийся от всего, что счита­ется приятным, ради достижения духовного совершенства.

2 Оглашенные — в христианской церкви те, кто гото­вится к крещению, считается учеником, но не полноправ­ным членом общины. По правилам, они не должны при­сутствовать при Евхаристии.

3 Дхармы — первичные элементы бытия и сознания; их сочетания создают жизнь. Цель буддизма — исчезно­вение дхарм в нирване, переход бытия в небытие.


IV. ДИОНИС, ЛОГОС, СУДЬБА

Религия и философия Древней Греции


ДРЕВНЕГРЕЧЕСКАЯ РЕЛИГИЯ


Очеловеченные боги

Греция, X—V вв. до Р.Х.

Мыслители Древней Греции создали своеобразную картину мироздания и определили характер ные для своего времени всеобщие закономерности жизнедеятельности человека. Эллинистичес­кий мир стал первым по­лем деятельности апосто­лов, когда они обратились с проповедью к язычни­кам. Вышедшее из библей­ской страны Слово Божие было принято людьми ан­тичного общества, и на этой почве возрастала Вселенская Церковь. Мученики и апологеты, учители и Отцы Церкви в большинстве своем были сынами греко-римского мира. Отцы Церкви го­ворили, что Бог открывал людям истину постепенно, и главные достижения ан­тичности в этом направ­лении — это древнегре­ческая философия и жажда новых идеалов, вызванная неудовлетво­ренностью языческими верованиями.

Что же представляла собой древнегреческая религия и почему в сознании людей, почитавших Зевса, Афину и других олимпийцев, возникло стремление к чему-то новому?


Рис. 76

Гомер. IV в. до Р.Х.


Самые древние куль­ты у всех народов мира были связаны с почитани­ем Богини-Прародитель­ницы, а также стихийных сил природы. В истории большинства древних ре­лигий есть исключительно важный переломный мо­мент, когда человек, впер­вые осознав священный характер мирового поряд­ка, гармонии и разума, про­тивопоставляет их ирраци­ональным силам хаоса. Этот момент запечатлен в мифах о борьбе богов. Против стихийных демо­нов первобытного обще­ства выступают божества человекоподобные, созида­ющие стройную иерархи­ческую систему мира. В представлении эллинов боги-победители посели­лись на Олимпе, который стал уже не столько горой, сколько некоей небесной областью. Обитатели Олимпа мыслились как существа, во всем, кроме бессмертия, сходные с людьми. Мифы красочно рисуют их жизнь среди войн и соперничества, ин­триг и пиров, любви и ненависти. Победа олим­пийцев над темными силами Матери-Земли от­разила гордое самосознание человека-борца, человека-деятеля и устроителя жизни, узнавшего о своем превосходстве над природой. Триумф человекоподобных богов в примитивной форме заявлял о вере в высшую значимость духовного начала.


Рис. 77

Артемида. Восточный фриз Парфенона. 447-432 гг. до Р.Х. Фрагмент


Рис. 78

Гомер. Монета из Хиоса. IV в. до Р.Х.


Однако победа Олимпа, как гласит сказание, не была полной: сразив титанов и чудовищ, боги не решились посягнуть на саму Богиню-Мать. Верховная власть осталась за ней. И над всем продолжала тяготеть неизбывная Судьба, кото­рую невозможно было ни постичь, ни одолеть, ни умолить. Она представала все той же Богиней-Прародительницей. Именно здесь корень того фаталистического1 чувства, из которого родилась античная трагедия, воспевшая тщетный поединок человека с Неведомым.

«Илиада» и «Одиссея» Гомера были для греков настоящей энциклопедией, откуда многие поколения эллинов черпали свои религиозные понятия. Главная тенденция гомеровской рели­гии — очеловечение богов — находила живей­ший отклик среди жителей греческих городов-полисов.

Однако постепенное преодоление культа че­ловеческого начала в древнегреческой религии позволяет ей подняться над простым антропомор­физмом. Бессмертие, поддерживаемое волшебным напитком, и необоримая сила олимпийских вели­канов являлись лишь чисто внешними признака­ми, отличающими богов от людей.

Процесс сближения между двумя мирами — Олимпом и родом смертных — прослеживается и в религиозном искусстве Греции VII—V вв. до Р.Х.

Появившиеся в начале этого периода храмы сооружались по образу жилищ и обычно отлича­лись не очень большими размерами. Строя их, греки хотели предоставить Зевсу или Посейдону «дом» в пределах своего города. Возводя обита­лища для богов, греки надеялись сделать бессмертных своими согражданами, покровителями поли­са. Для грека вселение бога в храм было одним из средств очеловечения его, почти насильствен­ного удержания бога в полисе. Бывали даже слу­чаи, когда статуи богов приковывали цепями, что­бы помешать им покинуть жилище.

Эта же тенденция к стиранию границ боже­ственного и человеческого наметилась и в куль­товых изображениях. Если от старых примитив­ных идолов веяло чем-то загадочным, сверхъес­тественным, то в дальнейшем мы видим образы все более земные, понятные, человечные.

Божество, изваянное из камня, наделенное пре­красным земным ликом, живущее в собственном доме, мыслилось в значительной степени как друг, защитник и сосед грека. Олимп и город оказались рядом; ведь недаром мифы постоянно говорили о любви и браках между бессмертными и людьми.

Слишком земные боги оказывались существа­ми почти того же порядка, что и смертные. Меж­ду тем люди не могут долго довольствоваться идеалом, который не возвышается над их уров­нем. То, перед чем человек может склониться, не унижая своего достоинства, должно превосходить его, а этого нельзя было сказать о гомеровских богах. Поэтому естественно, что взор мыслящих греков все чаще стремился проникнуть в таин­ственные небеса над Олимпом.

Но что они могли найти там? Из поэм Гоме­ра им было известно, что боги бессильны перед решением Судьбы, а следовательно, она правит миром. Вселенная, таким образом, являет собой как бы систему всеобщей зависимости. Раб под­чинен человеку-господину, человек — игрушка богов, боги подвластны Судьбе. Удел человека — рабство не только физическое, но и духовное. Человек как раб предстоит богам не с чувством смирения, а скорее как невольник. Смирение рож­дается из веры в благость высших сил, между тем никаких признаков благости Мойры2 у Гомера нельзя было найти. Ее предначертания — лишь прихоть, не имеющая цели и смысла, которая пре­вращает мир и действия человека в абсурд.


Рис. 79

Дионис. Роспись амфоры. Около 500 г. до Р.Х.


За красочными картинами гомеровского эпоса можно различить скрытую мысль об обреченности людей и народов. Оборона Трои бесполезна — ее жребий предопределен; Ахиллес знает о неиз­бежности своей ранней гибели, Одиссей — об участи своих товарищей. И что удивительного, если у певца, прославляющего могучих витязей, внезапно прорывается скорбное восклицание:


«Меж существами земными, которые дышат и ходят,

Истинно в целой Вселенной несчастнее нет человека!..»


Даже поэт Анакреонт, стяжавший славу свои­ми игривыми стихами, неожиданно как бы прого­варивается:


«Умереть бы мне! Не вижу никакого

Я другого избавленья от страданий».


Рис. 80

Герма бога Диониса. V в. до Р.Х.


Так греки пришли к мысли о том, что земная жизнь — это долина скорби.

Египтянам и индийцам были чужды подоб­ные представления благодаря вере в бессмертие. Гомеровская же религия, говоря о страшной Пре­исподней, ожидавшей людей после смерти, вну­шала им лишь тоску и ужас. Перед лицом смерти человек переставал быть активным членом обще­ства, оказывался беспомощным у края пропасти.

______________________________________________________________________

1 Фаталистический, прил. от сущ. «фатализм» (лат. «судьба», «рок») — слепая покорность обстоятельствам, страх перед собственной активностью, которая якобы либо напрасна (судьба решила иначе), либо может прогневить духов и демонов.

2 Мойра — букв. «участь», «доля», которую люди получают при рождении; богиня судьбы у древних греков.


Дионис

Европейская Греция, ок. 650—550 гг. до Р.Х.

Древние греки любили повторять: «Мера, мера во всем». Но не являлось ли это частое обраще­ние к «мере» результатом того, что они ощущали в глубинах своей души силы, совершенно проти­воположные разуму и порядку?

Эпоха, о которой мы рассказываем, была вре­менем духовного брожения и зарождения духов­ной мысли. У греков этот период (VII—VI вв. до Р.Х.) ознаменовался тягой к мистическим куль­там. Человек, путешествовавший тогда по Элла­де, не мог не заметить, что повсюду происходит нечто странное и непонятное. Горные леса стали временами оглашаться пением и криками: то были толпы женщин, которые носились среди деревьев с распущенными волосами, одетые в звериные шкуры, с венками из плюща на головах; в руках у них были тирсы — палки, обвитые хмелем; они предавались исступленным пляскам под звуки пер­вобытного оркестра: визжали флейты, звенели литавры, поднимался дурманящий дым от сжига­емых конопли и смолы.


Рис. 81

Дионис в ладье. Роспись килика. Фрагмент. Около 530 г. до Р.Х


Ночью колеблющийся свет факелов освещал фантастические картины шабаша. Полуголые девушки с остекленелым взглядом рвали зубами мясо трепещущих животных. На этих диких лесных празднествах женщины, слишком долго жив­шие взаперти и порабощенные городом, брали реванш: насколько суровы были к ним обществен­ные законы, настолько велик был энтузиазм их разнузданных радений. Едва раздавался призыв­ный клич, как они переставали быть матерями, дочерьми, женами; они покидали свои очаги и прялки и с этого мгновения всецело предавались оргиям в честь Диониса (Вакха).

Дионисизм показал, что под покровом здравого смысла и упорядоченной гражданской религии кло­котало пламя, готовое в любой момент вырваться наружу. Люди верили, что пляски вакханок прине­сут плодородие полям и виноградникам. В дни радений служительницы могущественного бога пользо­вались покровительством и уважением.


Рис. 82

Дионис с сатирами и менадами. Роспись кратера. Фрагмент. Около 440 г. до Р.Х.


Рис. 83

Фавн с тирсом. I в.


Приверженцы Диониса чувствовали себя сно­ва, подобно своим далеким предкам, детьми не городской общины, а Матери-Земли. Дионисизм проповедовал слияние с природой, в котором че­ловек всецело ей отдается. Когда пляска среди лесов и долин под звуки музыки приводила уча­стников вакханалий в состояние исступления, они купались в волнах космического восторга, их сер­дца бились в лад с целым миром. Тогда упои­тельным казался весь мир с его добром и злом, красотой и уродством.


«Счастлив, если приобщен ты

Оргий Матери Кибелы;

Если тирсом потрясая,

Плюща зеленью увенчан,

В мире служишь Дионису».


Все, что видит, слышит, осязает и обоняет чело­век, — проявления Диониса. Запах бойни и сон­ного пруда, ледяные ветры и обессиливающий зной, нежные цветы и отвратительный паук -— во всем заключено божественное. Разум не может сми­риться с этим, он осуждает и одобряет, сортирует и выбирает. Но чего стоят его суждения, когда «священное безумие Вакха», вызванное опьяня­ющим танцем под голубым небом или ночью при свете звезд и огней, — примиряет со всем! Исче­зает различие между жизнью и смертью. Человек уже не чувствует себя оторванным от Вселенной, он отождествился с ней, а значит — с Дионисом.

Здесь мы видим искаженные проявления жажды Божественного, неистребимой в челове­ке. И чем меньше способны идеи века утолить ее, тем сильнее может оказаться взрыв. Когда душа не находит подлинно высокого призвания, ее по­рывы могут принимать самые устрашающие и уродливые формы.

Мистика Диониса родилась из стремления найти в природе вечную жизнь и спасение. Но в конце концов она лишь низводила человека до уровня животного. Впрочем, и это не совсем вер­но. Полного возвращения к бессловесным для человека быть не может. То, что естественно для зверя, у людей нередко становится болезнью, бе­зумством и извращением. Им не дано безнака­занно отрекаться от разума, от совести, от духа. Человеку открыт один единственный путь — путь к восхождению. Попытка же спуститься вниз, к чисто травоядному способу бытия, несет лишь ил­люзорное освобождение.


Орфики

Афины, ок. VI в. до Р.Х.

До нас дошли созданные в V в. до Р.Х. «Орфеевы гимны», в которых содержится новое ре­лигиозное учение, попытавшееся соединить в себе гармонию и стихию, увидеть верховное Единство. Они восходят к мифическому герою — Орфею, поклоннику Аполлона. О нем говорили, что от ма­тери своей, музы Каллиопы, он получил волшеб­ный дар: «Его игра и пение покоряли стихии. Когда он путешествовал с аргонавтами, волны и ветер смирялись, зачарованные дивной музыкой».

Об Орфее рассказывали, что, пытаясь вернуть на землю свою жену Эвридику, погибшую от уку­са змеи, он спускался в Преисподнюю. И даже там его лира творила чудеса: чудовища закрыва­ли свои пасти, успокаивались злобные Эринии, сам властитель Аида был покорен Орфеем. Он со­гласился отдать ему Эвридику, но с тем условием, чтобы певец шел впереди, не оглядываясь на нее. Однако Орфей не мог преодолеть наплыва чувств и обернулся, Эвридика была увлечена в бездну, на этот раз навсегда.

Безутешный, скитался певец по земле, не на­ходя покоя. Но вскоре и его самого настигла гибель. Во Фракии он встретил толпу безумству­ющих вакханок, которые в припадке исступления растерзали Орфея. Каллиопа со слезами собрала окровавленные куски тела и погребла на верши­не горы Пангея. Лишь голова певца вместе с его неразлучной лирой упала в море, и волны вынес­ли ее на остров Лесбос. Там, в расселине скал, она изрекала пророчества.

Учение орфиков исходит из того, что в мире есть два противоположных начала — Аполлон и Дионис. Один олицетворяет единство и строй­ность, другой — многообразие и раздробленность. Но в то же время в орфизме присутствует и идея верховного Единства, хотя она имеет еще язычес­кий характер. Это обожествленная стихия, предвечное мировое лоно. В некоторых текстах оно именуется Хроносом, Временем. Хронос поро­дил светлый Эфир неба и клокочущий Хаос. Из них родилось космическое яйцо, которое содер­жало в себе все зародыши Вселенной: богов, ти­танов и людей. Этот образ характерен для древ­него политеизма, утверждающего, что мир не сотворяется, а рождается сам.


Рис. 84

Орфей у фракийцев. Роспись кратера. Фрагмент. Около 450 г. до Р.Х.


Когда гигантское яйцо раскололось, продол­жает орфическое сказание, из него вышел сияю­щий Протогонос — Первородный — бог, объем­лющий собою все природное многообразие.

В борьбе богов и титанов Зевс поглотил Первородного и стал единственным мировым Божеством. Он вступает в союз с Преисподней, и от ее царицы рождает съшаДиониса-Загрея. Это не новый бог, а другая ипостась Зевса, его мощь, «одождяющая сила»; отсюда формула орфиков: «И Зевс, и Аид, и Солнце, и Дио­нис — едины».

Миф повествует, что однажды титаны опол­чились против Диониса, который пытался усколь­знуть от них, принимая различные облики. Когда он обернулся быком, враги настигли его, растер­зали и сожрали. Нетронутым осталось лишь сер­дце — носитель Дионисовой сущности. Приня­тое в лоно Зевса, оно возродилось в новом облике, а небесные громы спалили мятежников.

Из оставшегося пепла, в котором божеская природа была перемешана с титанической, воз­ник человеческий род. Это означает, что человек искони был существом двойственным.

Здесь, несомненно, отразился опыт религии Диониса. В момент священного безумия челове­ка подстерегало дремавшее в нем «титаново» начало. Именно оно приводило людей к озвере­нию и к победе плотских желаний. Блаженство человека — в крылатом парении духа, его несча­стье — в подчиненности плоти.

Так в греческом сознании совершается пере­ворот, и взгляд на природу человека приближает­ся к индийским воззрениям. Если в гомеровские времена важнейшим считалось тело, а душу мыс­лили чем-то ущербным, нетвердым и слабым, то теперь именно она провозглашается высшим на­чалом.


Рис. 85

Орфей, играющий на лире. Мозаика. III в.


Тело — это гробница, считали орфики. Душа подавлена им и влачит в его тесных границах жалкое существование. Даже и в смерти не ос­вобождается она от тисков титановой природы. Эта низменная природа заставляет душу вновь возвращаться на землю, и нет конца страданиям духа — Дионисовой искры.

Подобно прочим мифам о страждущем бо­жестве, орфизм заключал в себе одно из великих прозрений дохристианского мира. Миф о смерти и воскресении бога — это проекция на религию природных циклов, и одновременно это смутная догадка о том, что мир, удалившийся от Бога, не оставлен Им на пути страдания, что Божество состраждет творению, снисходит к нему, чтобы принять его муки и вывести к истинной жизни.

Орфики учили, что человек сам должен идти навстречу Дионису-спасителю. Этому служили мистерии, державшиеся в строжайшей тайне. Уча­ствуя в них, посвященный становился ближе к Дионису. В жизни орфики стремились развивать в себе начала добра, бороться с титаническим началом. Этому служили ограничения в пище, осо­бые принципы аскезы — так называемая «ор­фическая жизнь».


Рис. 86

Пифагор.

Середина V в. до Р.Х.


Пифагор

Южная Италия, 540-500 гг. до Р.Х.

Примерно в то время, в конце VI в. до Р.Х., появился первый религиозный мыслитель Эллады, своего рода пророк — Пифагор (580—500 гг. до Р.Х.).

В городе Кротоне (на юге Италии) он стал излагать свое учение и основал Союз, или брат­ство. На Пифагора смотрели как на чудотворца. Одетый в белые одежды, он поражал всех «важ­ностью вида».

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: