Xreferat.com » Рефераты по религии и мифологии » История Религии (том 1)

История Религии (том 1)

на труд. На самом деле, как мы видели, человек еще в Эдеме вел активную сози­дательную жизнь. Но отпадение от Бога нало­жило проклятие на землю, и труд из радостного превратился в мучительный и тягостный. При­рода вооружается против человека, и он принуж­ден добывать себе пропитание «в поте лица» до тех пор, пока не возвратится в землю, из которой был взят (Быт 3:17—19).

Вслед за первой трагедией Священная исто­рия говорит о второй: о братоубийстве. Если первый бунт был направлен прямо против Бога, то теперь человек идет против человека.

Но и в этом преступлении обнаруживается искажение религиозного сознания. Когда Каин и Авель принесли жертвы, Ягве благосклонно при­нял дар Авеля, а Каиново приношение отверг. Каину было досадно, «и поникло лице его» (Быт 4:5). (Причина предпочтения Авеля не указана, но она, несомненно, содержалась в утерянной час­ти рассказа.) Охваченный злобой Каин решился убить брата, который якобы похитил у него благо­словение. Ведь жертвоприносителей было только двое, и со смертью Авеля Каин мог рассчитывать на особое внимание со стороны Бога. Само же убийство он надеялся скрыть от Ягве. Таким образом, Каинов грех коренился в наи­вном убеждении, что небесные дары можно получить путем насилия и обмана. Это убеждение, столь харак­терное для магизма, ягвист разрушает тем, что показывает Всеведение Бога, Кото­рый проникает в глубины человеческо­го сердца и видит истинные мотивы поступков. Ягве еще до братоубийства предупреждает Каина, что «у дверей грех лежит» и надо «господствовать» над ним (Быт 4:7). Поэтому в отношении к Богу человек должен руководствоваться толь­ко искренностью и чистосердечием.


Рис. 59

Жертвенник пророка Илии на горе Кармил


В шестой главе Бытия ягвист гово­рит о брачном союзе людей со сверхче­ловеческими существами. Замечатель­ной чертой сказания является то, что здесь люди действуют уже совершенно независимо от Бога. Если еще Каин лицом к лицу говорит с Ягве, то «сыны богов», женщины и их потомки исполи­ны действуют уже вполне автономно, так, будто бы Бога не существует. Растление захватывает человеческий род, и зло торжествует.

Однако Бытописатель показывает, что в мире царит закон воздаяния. За преступлением следу­ет наказание: Адам лишается Древа Жизни; Каин изгоняется в бесплодную пустыню; исполины и весь развращенный род человеческий также не могут избежать возмездия.

Библейский автор говорит о катастрофе, до­пущенной Небом за человеческие преступления. Ной и его семья спасаются не благодаря прихо­ти или конкуренции богов, — он избран как един­ственный праведник среди развратившегося люд­ского рода.

Был ли потоп всемирным? Те, кто ищет в Библии фактов геологических, будут разочарова­ны; здесь поэтическая оболочка сказания засло­няет внешние детали. К тому же понятие «мир» было для древних весьма ограниченным, оно не шло дальше Средиземного моря и Двуречья. При этом надо отметить, что Библия часто употребля­ет слово «земля» и даже «вся земля» для обозна­чения только лишь одной локальной местности.


Рис. 60

Илия на горе Хорив. Ю. Карольсфельд. Гравюра


Потомки Ноя в библейском повествовании стали родоначальниками трех основных языково-племенных групп древности: семитов, яфетидов и хамитов2. Этими племенами для автора Книги Бытия ограничивалось человечество.

Сказание о сынах Ноя завершается после­дним актом богоборческой драмы: строительством города Вавилона и сооружением Башни. Она оказывается недвусмысленным символом импе­рий, подчинивших себе людей путем насилия. Сплочению человечества в Боге и через Бога стро­ители «Вавилона» противопоставляют единение внешнее, на чисто человеческой основе, и для это­го воздвигают свою исполинскую Башню. Со времен вавилонян, фараонов и ассирийцев, персов, македонцев и римлян вплоть до конца нашего столетия высятся на дороге истории обломки этих недостроенных имперских башен.

Башня-империя есть символ попытки «устроиться без Бога на земле». Вновь и вновь хлопочут строители, вновь и вновь озабочены решением задачи «устроения» общества (что­бы нам не рассеяться по лицу земли), но вновь и вновь сходит Господь «посмотреть город и


Рис. 61

Явление Ангела Илии Пророку. Г. Доре. Гравюра


Башню» (Быт 11:4—5), и неизменно плоды демонической гордыни рушатся, точно сделан­ные из песка.

Но именно тогда, когда завершается рас­сказ о Башне, Бытописатель впервые говорит о возможности спасения человечества. Не рас­суждая как богослов и не дерзая говорить о сокровенном, он лишь исповедует веру.

Ягвист и его единомышленники отвергли языческие концепции о круговороте и цик­личности, разрушили миф о статичной Все­ленной и увидели мир и человечество как историю, драму, становление, как прелюдию к Царству Божию. Это учение будет углуб­ляться и одухотворяться великими библейс­кими пророками.

____________________________________________________________

1 Бытописатель — здесь: автор Книги Бытия.

2 Современная наука различает племенное (этничес­кое) родство и языковое родство; при племенных контак­тах (мирных или военных) одно племя зачастую принима­ло язык другого, смешиваясь с ним.


Борьба за веру. Пророк и царь

Израиль и Иудея, 930—850 гг. до Р.Х.

В последние годы царствования Соломона Се­верные области стали очагом непрестанных вол­нений. Одно из самых значительных восстаний было вдохновлено пророком Ахией из Силома, побудившим к мятежу эфраимита Иеровоама.

Фараон, который состоял в союзе с Соломо­ном, умер, и теперь царствовал Сусаким I (935— 914 гг. до Р.Х.). Смуты в еврейском царстве внушали ему надежды на успех.

Началась цепь братоубийственных войн. Па­лестина снова стала добычей соседей. Единству Израильского царства был положен конец. Су­саким I не упустил случая вмешаться в борьбу Севера и Юга. Вероятно, призванный на помощь Иеровоамом, он вторгся в Палестину, взял бога­тый выкуп у иудейского царя Ровоама, а потом прошел как победитель и по землям своего не­давнего союзника. Воспользовались ослаблением Израиля и сирийцы Дамаска.

Иеровоам I (922—901 гг. до Р.Х.) оказался во главе северного Эфраимского, или Израильс­кого, царства, по размерам гораздо большего, чем Иудея, и где сосредоточивалось основное кресть­янское население.

Уступив языческим инстинктам толпы, Иеро­воам низвел ягвизм на уровень примитивной зем­ледельческой религии. Деревянный бык, покры­тый листовым золотом, превратился в настоящего идола, которому оказывались божеские почести.


Рис. 62

Илия воскрешает сына вдовы. Г. Доре. Гравюра


Однако, с какой бы быстротой ни рас­пространялась языческая эпидемия, оппозиция созрела не менее быстро. Вновь появились общи­ны пророков, именовавшиеся, как и встарь. Сына­ми пророческими. Среди них был Илия Фесвитянин.

Он пришел с Востока, с границ пустыни. Вид его поражал с первого взгляда: смуглое лицо, об­рамленное косматой гривой волос, простая пасту­шеская власяница; движения его стремительны, он резок, импульсивен, весь в порыве, как бы в огне и буре.

Его имя означает «Мой Бог — Ягве». В этих словах — кредо загадочного странника, альфа и омега1 его учения.

Илия произвел огромное впечатление на со­временников, быть может, самое большое после Моисея. Его окружал ореол легенд и тайн. На­род смотрел на него с каким-то суеверным стра­хом. Столетия спустя он продолжал свое стран­ствие по земле. Говорили, что он явится помазать на царство Мессию. Евреи оставляли для него прибор за трапезой; он взирает на мир с визан­тийских фресок и русских икон.

Илия сохранился в памяти людей как зас­тупник гонимых перед сильными мира сего, как пророк униженных и оскорбленных. Это сделало его имя бессмертным.

Илия был как бы вторым Моисеем Изра­ильской религиозной истории. В решительный момент, когда угроза язычества была самой серь­езной, он нанес по нему сокрушительный удар.

Исполинская фигура Илии стоит, как маяк, на стыке двух эпох. Он был суровым воином, высоко поднявшим знамя Моисея, и своей борь­бой расчистил путь великим еврейским проро­кам.

Но ни Илию, ни пророков, которые пришли ему на смену через столетие, нельзя рассматривать как изолированные явления. В то время уже все человечество как бы просыпалось после магичес­кого сна, готовясь освободиться от власти демонов, тяготевшей над миром. Авторы Упанишад и Буд­да, Лао-цзы и Заратустра, Анаксагор и Сократ одновременно с Амосом и Исайей готовились открыть миру новые пути Богопознания.

____________________________________________________________

1 Альфа и омега — первая и последняя буквы гречес­кого алфавита. Выражение употребляется как обозначе­ние начала и конца, ср. слова Апокалипсиса: «Я есмь Аль­фа и Омега, начало и конец, говорит Господь» (Откр 1:8); «Я есмь Альфа и Омега, Первый и Последний» (Откр 1:10).


III. У ВРАТ МОЛЧАНИЯ

Духовная жизнь Китая и Индии

в середине первого тысячелетия до Р.Х.


КИТАЙСКАЯ ФИЛОСОФИЯ

На берегах Хуанхэ Китай, VIII-VI вв. до Р.Х.

Высокий желтолицый старик с длинной бородой, густыми черными бровями и голым шишковатым черепом. Таким запечатлели его китайские ху­дожники. Нередко его изображали сидящим на быке, который уносил его в далекие неведомые края. По преданию, последним, кто видел старика, был начальник пограничной заставы, получивший от него на память удиви­тельную книгу «О пути к добродетели». Расставшись с ним, мудрец отправился куда-то далеко на Запад. Фигура его рас­таяла, подобно призраку, среди горных проходов. С этого дня никто о нем больше не слышал.


Рис. 63

Храм Неба. Пекин. 1420 г.


Он был известен всем под прозвищем Лао-цэы, что значит «Старое дитя» или «Старый мудрец». Временем его рождения многие считали 604 г. до Р.Х.

Свое учение философ изложил в «Дао дэ цзине» — книге «О пути к добродетели».

Лао-цзы родился в стране, само название которой уже давно стало синонимом всего консер­вативного, рутинного, неподвижного.

В китайской религии, как и в большинстве языческих культов, сохранились следы первона­чального единобожия. Китайцы знали о некоем Верховном начале, которое называли Тянь (Небо) или Шан-Ди (Господь). Характерно, однако, что это Высшее начало почи­талось праотцем народа, как бы главой огромной семьи китайцев. Поэтому к нему подобало относиться с та­ким же, если не с большим, уважением, как к вану1 гла­ве рода или старшему в семье. Это «почтительное» отношение выражалось, в частности, в жертвоприно­шениях Небу. Царь, буду­чи потомком Верховного Царя Неба, был одновре­менно и верховным жре­цом. Его приближенные и главы родов также имели жреческие полномочия и совершали ритуалы, посвя­щенные богам и духам. Поэтому не было необхо­димости в особом священ­ническом сословии.

С VIII в. до Р.Х. в Китае настало неспо­койное время; старинные песни полны жалоб на неурядицы и междоусобицы. Соперничество фе­одальных князей, жестокость и произвол, рост пре­ступности, грозные стихийные бедствия — тако­вы были черты эпохи.

И тогда-то появляется «Старый мудрец» Лао-цзы и без назойливости суетливых «ученых», без шума, как бы шепотом на ухо всему миру сообща­ет открывшуюся ему тайну вещей.

«Есть бытие, — говорит он, — которое суще­ствует раньше, нежели небо и земля. Оно недви­жимо, бестелесно, самобытно и не знает переворо­та. Оно идет, совершая бесконечный круг, и не знает предела. Оно одно только может быть ма­терью неба и земли. Я не знаю его имени, но люди называют его Дао».

Дао буквально означает «Путь», но в китай­ском языке оно обладает таким же многогран­ным смыслом, как греческий термин «Логос». Им обозначали правило и порядок, смысл и закон, высшую духовную Сущность и жизнь, пронизан­ную этой Сущностью.

Поскольку Дао — духовное начало, его не­возможно постичь ни зрением, ни слухом, ни ося­занием. Все видимое бытие бесконечно ниже его. Поэтому философ осмеливается назвать Дао Не­бытием. Оно не существует так, как существуют горы, деревья, люди. Его реальность превосходит реальность земного и чувственного.

«Смотрю на него и не вижу, а потому назы­ваю его Невидимым. Слушаю его и не слышу, поэтому называю его Неслышимым. Пытаюсь схватить его и не достигаю, поэтому называю его Мельчайшим... Оно бесконечно и не может быть названо. Оно снова возвращается в Небытие. И вот называют его формой без формы, образом без существа... В мире все вещи рождаются в бы­тии, а бытие рождается в Небытии».

Мудрец созерцает Дао, не выходя из дома: «не выглядывая из окна, он видит естественное Дао». Условием «достижения Дао» является самоуглуб­ление и духовное очищение. «Кто свободен от страстей, видит его чудесную тайну»; тот, кто дости­гает созерцания Божества, сливается с Ним вое­дино, обретая вечный покой. «Человек с Дао — тождествен Дао», он как бы покоится в лоне бытия, наслаждаясь неизреченной тишиной и ощущая, как в его душу вливается сама Вечность.


Рис. 64

Лао-цзы уезжает на Запад. Статуэтка


Люди терзаются алчностью, завистью, често­любием. Правители угнетают народ, соперничают друг с другом, поднимают войска, чтобы захватить чужие земли. Философ обращается к царям и полководцам, кричащим о своих триумфах: «Про­славлять себя победой — это значит радоваться убийству людей... Если убивают многих людей, то об этом нужно горько плакать».

Вообще вся человеческая деятельность пред­ставляется Лао-цзы бесплодной суетой. Люди торопятся, копошатся, мятутся, а Дао пребывает в божественной безмятежности. Не двигаясь, оно движется, не делая, оно творит.

Человеческие знания, науку и просвещение, обычаи и социальные нормы цивилизации — все это Лао-цзы безоговорочно отметает.

Рассказывали, что некоторые последователи Лао-цзы уходили в горы и жили там, погружен­ные в созерцание и безмолвие. Они восседали неподвижно среди скал многие годы; лица их омывал дождь, ветер расчесывал волосы, их руки покоились на груди, обвитые травами и цветами, растущими прямо на их теле.

Говорят, что Конфуций, всю свою жизнь по­святивший пропаганде древних обрядов, посетил однажды Старого мудреца, и тот убеждал изум­ленного Конфуция в том, что все его попытки усовершенствовать общество путем искусствен­ной регламентации обречены на бесплодие. Для того чтобы достичь совершенства, нужно возвы­ситься над всем временным и спокойно плыть по течению великой реки Жизни. «Голубь белый не потому, что он каждый день купается».

Быть может, наиболее прямыми духовными наследниками «Дао дэ цзина» явились люди ис­кусства. В атмосфере умеренности и здравого смысла китайские поэты умели, сбросив все путы, сберечь священное безумие, которое завещал им Лао-цзы. Они внимали голосу Дао и отдавались его баюкающему шепоту. А художники искали в красоте природы той священной «естественнос­ти», которая возвращала их в лоно Целого. С каким-то поистине религиозным благоговением китайские живописцы изображали природу: при­чудливые скалы, побеги бамбука, пестрых бабочек, золотых рыбок и птиц.

Для европейца, который хотел бы найти путь к пониманию самого ценного, что есть в душе китайской культуры, эти изумительные шедевры могут послужить первой ступенью. Здесь, как нигде в Китае, мы обнаруживаем те общечеловеческие духовные корни, которые являются залогом сбли­жения всех народов.

______________________________________________________

1 Ван — княжеский титул в Древнем Китае.


По заветам предков

Китай, 551-479 гг. до Р.Х.

Имя Конфуций — латинизированная форма китайского имени Кун-цзы, т. е. учитель Кун. Он родился в княжестве Лу около 551 г. до Р.Х. Семья его принадлежала к старинному аристок­ратическому роду, к тому времени почти разорив­шемуся.

Конфуций в душе всегда был служилым че­ловеком, честным чиновником, его постоянно за­ботили непорядки в стране. Под влиянием того, что он видел на службе, и того, что он нашел в старых книгах, у него сложилось убеждение, что народ давно сбился с дороги и что только возврат к древнему укладу жизни может спасти его.

Конфуций не задавался вопросами о смысле жизни, о Боге и бессмертии. Его не волновали тайны природы и трагичность человеческого су­ществования. Главным для него было найти путь к спокойному процветанию общества.

На вопрос, существует ли бессмертие, Конфу­ций уклончиво отвечал: «Мы не знаем, что такое жизнь, можем ли мы знать, что такое смерть?»

Конфуций считал, что человек должен научить­ся без всяких наказаний следовать правилам гу­манности и этикета. Гуманность и этикет упрочают семью; в свою очередь, это создает мир в государстве, а государство, в котором все благо­получно, принесет человеку счастливую жизнь.

Таким образом, перед нами первая в истории попытка построения автономной морали, кото­рая не связана с религией и Откровением. Здесь обнаруживается ахиллесова пята конфуцианско­го учения. Выступая против тех, кто желал стро­ить общество только на насилии и страхе наказа­ния, Конфуций захотел утвердить его на чисто этических принципах, между тем сами эти прин­ципы оказывались у Конфуция без опоры. Он верил в то, что человек по природе больше скло­нен к добру, чем ко злу, и надеялся на эффектив­ность нравственной проповеди.

В то время как Лао-цзы проповедовал «не­деяние» и первобытную простоту, Конфуций на­стаивал на необходимости активного вмешатель­ства в ход событий.

Конфуций постоянно указывал на необходи­мость нравственного авторитета правительства. «Правление есть исправление, — говорил он кня­зю. — Если вы будете показывать пример спра­ведливости, то кто осмелится поступать неспра­ведливо?.. Если вы не будете алчны, люди не станут воровать».

Но как направить правительство по пути осоз­нания его нравственного долга? У Конфуция и на это был готов ответ. Правитель должен иметь возле себя ученого, который руководил бы его поступками, был бы голосом его совести и блюстителем традиций. Такую роль советника Кон­фуций, естественно, предназначал себе.


Рис. 65

Четырехликий Шивилингам. V в.


Постепенно Конфуцию пришлось убедиться в том, что князья меньше всего интересуются его на­ставлениями. С тех пор он окончательно «познал веление Неба»: пусть ему не суждено быть мини­стром, он найдет другой способ служить народу.

Начались годы скитаний. Конфуция повсюду сопровождала большая толпа учеников, которые делили с ним тяготы кочевой жизни.

Ученики похоронили Конфуция со всей стро­гостью древнего погребального ритуала. Впос­ледствии над его могилой был воздвигнут храм, где многие поколения приносили жертвы перед его поминальной доской1.

Конфуцианский идеал — не просто экзоти­ческая философия, а первая попытка сформулиро­вать учение о том, что конечная цель человека — чисто земная, что нравственность может быть ук­реплена независимо от религии, что все высшие запросы духа могут быть устранены из сознания, а трагичность жизни преодолена созданием гармо­ничного общества. Совершенно очевидно, что эта доктрина — общечеловеческий соблазн, а не про­сто китайское изобретение.

Китай, таким образом, выдвинул два крайне противоположных решения проблемы жизни. С одной стороны, Лао-цзы возвестил миру о тайне Высшего Бытия и призвал к мистическому созер­цанию. А с другой — Конфуций объявил выс­шей ценностью земное существование и увидел спасение в устойчивом общественном режиме.

_________________________________________________________________

1 Поминальная доска — в китайской культуре памят­ником усопшему служила стела с его жизнеописанием, вклю­чающим восхваление характера, знаний и деяний.


ИНДИЯ ОТ БРАХМАНИЗМА ДО БУДДЫ

«Тайное учение»

Индия, ок. 800-600 гг. до Р.Х.

В ту эпоху, когда в Израиле пророк Илия борол­ся с Ваалом1 а в Ионии Гомер воспевал Троян­скую войну, в лесах Индии, окружающих города и селения, появляются толпы странных обитате­лей; почти обнаженные, прикрытые лишь длин­ными космами спутанных волос, с исхудалыми лицами, — новые насельники джунглей могут показаться лесными духами, порождениями ди­ковинных тропических чащ. Индийцы называют этих пустынников муни.

В Индии к тому времени воцарилось самое грубое идолопоклонство: над алтарями стали воз­двигать устрашающих кумиров, творцами кото­рых руководило болезненное воображение.

Если в эпоху Риг-Веды кровавые жертвы были редки, то теперь человеку, который дарил богам негодных коров, грозили адом. Вознося жертву на алтарь, человек обращался к божеству со словами: «Если ты дашь мне — я дам тебе, если ты наградишь меня — я награжу тебя», и таким образом он заключал «контракт» с потус­торонними силами.

Это была болезнь, свойственная, как мы ви­дели, всем древним религиям. Но в одних случа­ях мертвящий магизм погребал родник духа под пирамидой обрядов, в других же — жажда исти­ны вновь прорывалась через все наслоения. Эта жажда и привела в джунгли молодых индийских отшельников.

К шалашам отшельников бесконечной вере­ницей текли ученики, и здесь, вдали от страстей и шума, в сказочном царстве тропических чащ, «гуру»2 вели долгие беседы с юными богоиска­телями.

В чем сущность мудрости муни, ради кото­рой ученики оставляют светскую жизнь и ее удо­вольствия?

Мы никогда не узнали бы об этом, если бы индийские гуру не сохранили записей своих бе­сед, размышлений, притч, мистических поэм. Они были впоследствии включены в веды под общим названием «Упанишады».

Претендуя на познание всех тайн природы и человека, авторы Упанишад слишком пренебрега­ли разумом. Сколь бы ни была глубока сила ин­туиции, она всегда нуждается в помощи разума как начала кристаллизующего и дополняющего то, что открыто созерцанием.

Страницы Упанишад пестрят вопросами, их несметное число, одни порождают другие. Порой кажется, что это голос самого человечества, воп­рошающего и испытующего, для которого весь мир — загадка.

За всеми вопросами Упанишад кроется один, который и тревожит более всего: есть ли смысл в человеческом существовании? Как связан тленный с Нетленным, с Вечностью? Ведь только через эту связь человек приобщается к подлинной жизни.

За пределами всего тварного и ограниченно­го мистическому оку открылась Реальность, кото­рую Лао-цзы называл Дао, Будда — Нирваной, каббалисты3 — Энсофом, христиане — Боже­ственной Сущностью, Божеством.

На чем зиждется мироздание? — ставят воп­рос Упанишады. И они же дают ответ: только на Брахмане4, хотя Вселенная и не сознает этого. Аскет Уддалака объяснил это своему сыну, при­бегая к сравнению с деревом. «Как эти соки не знают различий и не говорят: я сок этого дерева, я — сок того дерева, точно так же, дорогой мой, все эти творения, входя во сне в Сущее, поистине не знают этого и не говорят: мы входим в Су­щее». Бессознательное состояние, транс — вот что приводит мир и человека к их подлинному истоку, к неподвижной божественной Субстан­ции.

В творении Упанишады видят не что иное, как рождение, эманацию, излияние мира из недр Абсолюта.

«Как паук выпускает из себя и вбирает в себя паутину, как растение возникает на земле, как во­лосы возникают на голове человека, так из Непре­ходящего возникает все в этом мире».

Тем самым зачеркивается грань, которая от­деляет Абсолют от твари, они оказываются по сво­ей природе тождественными.


Рис. 66

Кришна, поднимающий гору Говардхан. Миниатюра. XVIII в.


Тут мы видим коренное отличие брахманиз­ма от библейского Откровения, утверждающего чудо творческого акта как основу отношений Бога и мира. Слово Творца вызвало Вселенную из небытия. Мир не есть Божество, и именно по­этому между Несозданным и тварью возможны встреча, союз, диалог. В брахманизме такому от­ношению нет места, ибо все есть Бог.

Мир создан Разумом и Любовью, поэтому он наделен свободой. И даже тогда, когда, пользуясь этой свободой, он удаляется от Бога к небытию, он продолжает оставаться в сфере Любви. «Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Еди­нородного...» (Ин 3:16). Высшая любовь оказы­вает свое творческое воздействие и на падший мир.

Не так понимали основу миротворения ясно­видцы Индии. Опьяненные священным мраком экстаза, единожды прикоснувшись к мистической чаше, они оказались не в силах постичь истинное назначение зримого мира. Он утратил для них всякую ценность.

Человек должен навсегда отбросить все, что связывает его с миром, вооружиться методами созерцательной йоги, поднимаясь по ступеням экстаза.

Отрешенному чужды не только обряды, но и все, чем живут люди: ненависть и любовь, добро и зло. Он бесконечно далек от слабых и невеже­ственных, он — сверхчеловек.

Естественно поэтому, что брахманская рели­гия не вышла за пределы отшельнических ски­тов.

______________________________________________________________________

1 Ваал — языческое божество; часто ваалам прино­сили человеческие жертвы; об Илии и жрецах Ваала см. 3 Цар 18.

2 Гуру — учитель, наставник в индийской религиозно-философской традиции.

3 Каббалисты — приверженцы одного из течений вет­хозаветной мистической философии.

4 Брахман — так в индуизме обозначается перводвижущее начало, первооснова всякого бытия.


Провозвестие Кришны. Бхагавад-Гита

Индия, ок. 600 г. до Р.Х.

Постоянный гнет обыденности давит на сознание человека; большинство из нас значительную часть своей жизни не может вырваться из-под ее ига. Чувство обыденности есть величайшая ложь, зат­мевающая наше сознание. Эта серая отрава ис­кажает подлинную картину мира, пропитанный ею человек утрачивает чувство тайны, чувство чудес­ного, он перестает ощущать дыхание Вечности, он забывает что она где-то рядом. Мы так же легко погружаемся в суетный поток обыденности, как забываем, что земля наша есть лишь планета, про­носящаяся в ледяной пустоте Вселенной. Кто знает, не явилось ли чувство обыденности как бы защитной реакцией слабеющего духа перед могу­чим натиском высшей реальности бытия? Быть может, мы уже неспособны постоянно выносить ее свет? И вот наши духовные глаза закрылись, наша интуиция притупилась, исчезли лики и живые духовные силы, серая пелена опустилась на все; воцарилась обыденность... но время от времени дух, просыпаясь, делает отчаянные попытки осво­бодиться от лживой иллюзии обыденности, вер­нуть себе утраченное мироощущение, в котором вновь заговорят мертвые вещи, в котором все заз­вучит, затрепещет, обретет таинственный и много­значительный смысл. Как вспышки молний, эти возвраты духовного видения освещают наш уны­лый путь. Если бы смерть застала нас в такую минуту, как ничтожна была бы она тогда, как без­болезненно было бы ее жало! В минуты духов­ного просветления мы ее не боимся. Но кто может похвалиться, что это просветление сопутствует ему всегда? Даже величайших святых оно покидало.

И вот во мраке между двумя озарениями не­земных светов мы стараемся удержаться от паде­ния, продолжать свой путь, призывая на помощь всю силу разума и воли.

Ответом на этот вопль души, на это стремле­ние к Богу явилось в Индии новое религиозное течение, связанное с именем Кришны Васудевы. Время его жизни относят обычно к VI в. до Р.Х. Никаких записей от него не осталось. Памятни­ком учения Кришны является Бхагавад-Гита, т.е. «Песнь Господня» — одно из величайших про­изведений религиозной поэзии всех времен и народов.

В чем же отличие кришнаизма от брахма­низма? Оно заключается в том, что, согласно Кришне, к совершенству ведет не только мисти­ческая отрешенность, но и бхакти — любовь, бла­гоговение, вера.

Всякий, кто с доверчивым сердцем прибегает к Богу, не погибнет, кем бы он ни был.


«Ищущие у Меня крова,

Хотя бы они были дурного лона:

Женщины, вайшьи, даже шудры1.

Идут путем высочайшим».


Вот поистине голос Божий! Любовь человека не тщетна, молитва его не бессмысленна, упова­ние его не ложно.


Рис. 67

Кришна, поднимающий гору. Рельеф. XII в.


Рис. 68

Голова Будды. Таиланд. XV— XVI вв.


Возвышенно учение Гиты о вере спасающей, о личном любящем Боге, благороден призыв ее к действию и бескорыстию, трогательной теплотой дышат ее строки, когда она касается этих предме­тов, строки, иногда называемые «индийским еван­гелием». Но все это не должно заслонить того факта, что это — лишь отдельные огоньки во мраке языческой ночи. И нигде эта тьма не пред­стает с такой силой, как в самой Гите!

Рядом с образом высшего благого Бога мы видим в ней вновь Сверхсущее Начало, которое извечно вращает мир, как на гончарном круге. В бесцельной космической игре, в круговороте Все­ленная то рождается из Молчания, то вновь исчезает в нем. Непреходящий ввергает излившийся из него мир в колесо кармы, и горе тому, кто восстает против божественного кружения. Ради чего и для чего совершается это кружение? Нет конца, смысла и цели у бытия. Ничего изменить невозможно.

Учение Гиты не послужило началом духов­ного переворота в Индии. Пусть и сейчас мы восхищаемся многими ее строками — не следует переоценивать ее положительной роли в религи­озной истории. Люди немудрящей и простосер­дечной веры не пришли через Кришну к единобо­жию. Мифология, как и прежде, продолжала громоздить монстров и наполнять храмы безоб­разными кумирами. Так постепенно складывал­ся индуизм — эклектическая религия современ­ной Индии, в которой безнадежно перемешаны идеи великих мистиков и поэтов с извращенным народным суеверием.

______________________________________________________________________

1 Вайшьи и шудры — низкие касты и их представи­тели в сложной социальной системе Индии.


ЖИЗНЬ И ПРОПОВЕДЬ БУДДЫ ГАУТАМЫ

Шакийский отшельник

Северо-Восточная Индия, ок. 530 г. до Р.Х.

Народ видел в отшельниках носителей духовной жизни и мудрости.

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: