|
Об
отступниках
1
Ах,
всё уже поблекло
и отцвело, что
ещё недавно
зеленело и
пестрело на
этом лугу! И
сколько мёду
надежды уносил
я отсюда в свои
улья! Все эти
юные сердца
уже состарились
— и даже не
состарились!
только устали,
опошлились
и успокоились:
они называют
это «мы опять
стали набожны».
Ещё недавно
видел я их
спозаранку
выбегающими
на смелых ногах;
но их ноги
познания устали,
и теперь бранят
они даже свою
утреннюю смелость!
Поистине,
многие из них
когда-то поднимали
свои ноги, как
танцоры, их
манил смех в
моей мудрости,
— потом они
одумались.
Только что
видел я их
согбенными
— ползущими
ко кресту. Вокруг
света и свободы
когда-то порхали
они, как мотыльки
и юные поэты!
Немного взрослее,
немного мерзлее
— и вот они уже
нетопыри и
проныры и печные
лежебоки. Не
потому ли поникло
сердце их, что,
как кит, поглотило
меня одиночество?
Быть может,
долго, с тоскою,
тщетно
прислушивалось
их ухо к призыву
труб моих и
моих герольдов?
— Ах! Всегда
было мало таких,
чьё сердце
надолго сохраняет
терпеливость
и задор; у таких
даже дух остаётся
выносливым.
Остальные
малодушны.
Остальные
— это всегда
большинство,
вседневность,
излишек, многое
множество —
все они малодушны.
Кто подобен
мне, тому встретятся
на пути переживания,
подобные моим,
— так что его
первыми товарищами
будут трупы
и скоморохи.
Его вторыми
товарищами
— те, кто назовут
себя верующими
в него: живая
толпа, много
любви, много
безумия, много
безбородого
почитания.
Но к этим верующим
не должен
привязывать
своего сердца
тот, кто подобен
мне среди людей;
в эти вёсны
и пёстрые луга
не должен верить
тот, кто знает
род человеческий,
непостоянный
и малодушный!
Если бы могли
они быть иными,
они и хотели
бы иначе. Всё
половинчатое
портит целое.
Что листья
блекнут, — на
что тут жаловаться!
Оставь их
лететь и падать,
о Заратустра,
и не жалуйся!
Лучше подуй
на них шумящими
ветрами, — —
подуй на эти
листья, о Заратустра,
чтобы всё увядшее
скорей улетело
от тебя!
2
«Мы
опять стали
набожны» —
так признаются
эти отступники;
и многие из
них ещё слишком
малодушны,
чтобы признаться
в этом. Им смотрю
я в глаза, — им
говорю я в лицо
и в румянец
их щёк: вы те,
что снова
молитесь!
Но это позор
— молиться!
Не для всех,
а для тебя, и
для меня, и для
тех, у кого в
голове есть
совесть. Для
тебя
это позор —
молиться! Ты
знаешь хорошо:
твой малодушный
демон, сидящий
в тебе, охотно
складывающий
руки и опускающий
их на колени
и любящий
удобства, —
этот малодушный
демон говорит
тебе: есть
Бог!» Но потому
и принадлежишь
ты к роду боящихся
света, к тем,
кому свет не
даёт покоя;
теперь должен
ты с каждым
днём всё глубже
засовывать
голову свою
в ночь и чад!
И поистине,
ты хорошо выбрал
час: ибо теперь
вновь начинают
вылетать ночные
птицы. Час настал
для всех боящихся
света, час отдыха,
когда они —
не «отдыхают».
Я слышу и чую:
настал их час
для охоты и
торжественных
шествий, не
для дикой охоты,
а для домашней,
пустячной и
вынюхивающей
охоты людей
тихо ступающих
и тихо молящихся,
— для охоты
на чувствительных
ханжей: все
мышеловки
для сердец
теперь опять
расставлены!
И где ни поднимаю
я завесы, отовсюду
вылетает ночная
бабочка. Не
сидела ли она,
спрятавшись
вместе с другой
ночной бабочкой?
Ибо всюду чую
я присутствие
маленьких
скрытых общин;
а где есть приюты,
там есть новые
богомольцы
и смрад от
богомольцев.
Они сидят по
целым вечерам
друг у друга
и говорят: «Будем
опять как малые
дети и станем
взывать к
милосердному
Богу!» — устами
и желудком,
которые испорчены
набожными
кондитерами.
Или они смотрят
долгими вечерами
на хитрого,
подстерегающего
паука-крестовика,
который сам
проповедует
мудрость паукам
и так учит их:
«Под крестами
хорошо ткать
паутину!» Или
они сидят целыми
днями с удочками
у болота и оттого
мнят себя
глубокими,
но кто удит
там, где нет
рыбы, того не
назову я даже
поверхностным!
Или они с
благочестивой
радостью учатся
играть на гуслях
у песнопевца,
который не
прочь вгусляриться
в сердца молодых
бабёнок, — ибо
устал он от
старых баб и
их похвал. Или
они поучаются
страху у
полусумасшедшего
учёного, ожидающего
в тёмных комнатах
появления
духов, — тогда
как дух совсем
убегает от
него! Или
прислушиваются
к старому
бурчащему-урчащему
бродяге-дудочнику,
который научился
у унылых ветров
унылости звуков;
теперь вторит
он ветру и в
унылых звуках
проповедует
уныние. А иные
из них сделались
даже ночными
сторожами:
они научились
теперь трубить
в рог, делать
ночной обход
и будить старьё,
давно уже
уснувшее. Пять
слов из старья
слышал я вчера
ночью у садовой
стены: они
исходили от
этих старых
ночных сторожей,
унылых и сухих.
«Для отца он
недостаточно
заботится о
своих детях:
человеческие
отцы делают
это лучше!»
— «Он слишком
стар! Он уже
совсем перестал
заботиться
о своих детях»
— так отвечал
другой ночной
сторож. «Разве
у него есть
дети? Никто
не может этого
доказать, если
он сам не докажет!
Мне давно
хотелось, чтобы
он однажды
основательно
доказал это».
«Доказал? Как
будто он
когда-нибудь
что-нибудь
доказывал!
Доказательства
ему трудно
даются; он придаёт
больше значения
тому, чтобы
ему верили».
«Да! да! Вера
делает его
блаженным,
вера в него.
Такова привычка
старых людей!
То же будет
и с нами!» — —
Так говорили
между собой
два старых
ночных сторожа
и пугала света
и затем уныло
трубили в свой
рог: это происходило
вчера ночью
у садовой стены.
У меня же сердце
надрывалось
со смеху, оно
хотело вырваться
и не знало, куда?
и надорвало
себе живот.
Поистине, я
умру оттого
— что задохнусь
со смеху, глядя
на пьяных ослов
и слушая ночных
сторожей,
сомневающихся
в Боге. Разве
не прошло
давным-давно
время для всех
подобных сомнений?
Кто стал бы
ещё будить
давно уснувшее
старьё, страдающее
светобоязнью!
Уже давным-давно
пришёл конец
старым богам,
— и поистине,
у них был хороший,
весёлый божественный
конец! Они не
«засумерились»
до смерти, —
об этом, конечно,
лгут! Напротив:
однажды они
сами засмеяли
себя — до смерти!
Это случилось,
когда самое
безбожное
слово было
произнесено
одним богом
— слово: — «Бог
един!
У тебя не должно
быть иного
Бога, кроме
меня!» — старая
борода, сердитый
и ревнивый
Бог до такой
степени забылся:
И все боги
смеялись тогда,
качаясь на
своих тронах,
и восклицали:
«Разве не в
том божественность,
что существуют
боги, а не Бог!»
Имеющий уши
да слышит. —
Так говорил
Заратустра
в городе, который
любил он и который
прозывался:
«Пёстрая корова».
Отсюда оставалось
ему всего два
дня пути, чтобы
быть опять в
своей пещере
и у своих зверей;
и душа его
непрестанно
радовалась
близости
возвращения.
—
|
|