Заратустр
Не потому я хочу его, чтобы было оно божественным законом, и не потому я хочу его, чтобы было оно человеческим установлением и человеческой нуждой: да не служит оно мне указателем на небо или в рай.
Только земную добродетель люблю я: в ней мало мудрости и всего меньше разума всех людей.
Но эта птица свила у меня гнездо себе, поэтому я люблю и прижимаю её к сердцу — теперь на золотых яйцах она сидит у меня».
Так должен ты лепетать и хвалить свою добродетель.
Некогда были у тебя страсти, и ты называл их злыми. А теперь у тебя только твои добродетели: они выросли из твоих страстей.
Ты положил свою высшую цель в эти страсти: и вот они стали твоей добродетелью и твоей радостью.
И если б ты был из рода вспыльчивых, или из рода сластолюбцев, или изуверов, или людей мстительных:
Всё-таки в конце концов твои страсти обратились бы в добродетели и все твои демоны — в ангелов.
Некогда были дикие псы в погребах твоих, но в конце концов обратились они в птиц и прелестных певуний.
Из своих ядов сварил ты себе бальзам свой; ты доил корову — скорбь свою, — теперь ты пьёшь сладкое молоко её вымени.
И отныне ничего злого не вырастает из тебя, кроме зла, которое вырастает из борьбы твоих добродетелей.
Брат мой, если ты счастлив, то у тебя одна добродетель, и не более: тогда легче проходишь ты по мосту.
Почтенно иметь много добродетелей, но это тяжёлая участь, и многие шли в пустыню и убивали себя, ибо они уставали быть битвой и полем битвы добродетелей.
Брат мой, зло ли война и битвы? Однако это зло необходимо, необходимы и зависть, и недоверие, и клевета между твоими добродетелями.
Посмотри, как каждая из твоих добродетелей жаждет высшего: она хочет всего твоего духа, чтобы был он её глашатаем, она хочет всей твоей силы в гневе, ненависти и любви.
Ревнива каждая добродетель в отношении другой, а ревность — ужасная вещь. Даже добродетели могут погибнуть из-за ревности.
Кого окружает пламя ревности, тот обращает наконец, подобно скорпиону, отравленное жало на самого себя.
Ах, брат мой, разве ты никогда ещё не видел, как добродетель клевещет на себя и жалит самое себя?
Человек есть нечто, что должно превзойти; и оттого должен ты любить свои добродетели — ибо от них ты погибнешь.
Так говорил Заратустра.
О
бледном преступнике
Вы
не хотите
убивать, вы,
судьи и жертвоприносители,
пока животное
не наклонит
головы? Взгляните,
бледный преступник
склонил голову,
из его глаз
говорит великое
презрение.
«Моё Я
есть нечто,
что должно
превзойти:
моё Я
служит для
меня великим
презрением
к человеку»
— так говорят
глаза его.
То,
что он сам осудил
себя, было его
высшим мгновением;
не допускайте,
чтобы тот, кто
возвысился,
опять опустился
в свою пропасть!
Нет спасения
для того, кто
так страдает
от себя самого,
— кроме быстрой
смерти.
Ваше
убийство, судьи,
должно быть
жалостью, а
не мщением.
И, убивая, блюдите,
чтобы сами
вы оправдывали
жизнь!
Недостаточно
примириться
с тем, кого вы
убиваете. Ваша
печаль да будет
любовью к
сверхчеловеку:
так оправдаете
вы свою всё
ещё жизнь!
«Враг» должны
вы говорить,
а не «злодей»;
«больной»
должны вы
говорить, а
не «негодяй»;
«сумасшедший»
должны вы
говорить, а
не «грешник».
И ты, красный
судья, если
бы ты громко
сказал всё,
что ты совершил
уже в мыслях,
каждый закричал
бы: «Прочь эту
скверну и этого
ядовитого
червя!»
Но
одно — мысль,
другое — дело,
третье — образ
дела. Между
ними не вращается
колесо причинности.
Образ сделал
этого бледного
человека бледным.
На высоте своего
дела был он,
когда он совершал
его; но он не
вынес его образа,
когда оно
совершилось.
Всегда смотрел
он на себя как
на свершителя
одного
свершения.
Безумием называю
я это: исключение
обернулось
ему сущностью
его.
Черта
околдовывает
курицу; чертовщина,
которой он
отдался, околдовывает
его бедный
разум — безумием
после
дела называю
я это.
Слушайте
вы, судьи! Другое
безумие существует
ещё — это безумие
перед
делом. Ах, вы
вползли недостаточно
глубоко в эту
душу!
Так говорит
красный судья:
«но ради чего
убил этот
преступник?
Он хотел ограбить».
Но я говорю
вам: душа его
хотела крови,
а не грабежа
— он жаждал
счастья ножа!
Но его бедный
разум не понял
этого безумия
и убедил его.
«Что толку
в крови! — говорил
он. — Не хочешь
ли ты по крайней
мере совершить
при этом грабёж?
Отмстить?»
И он послушался
своего бедного
разума: как
свинец, легла
на него его
речь — и вот,
убивая, он
ограбил. Он
не хотел стыдиться
своего безумия.
И теперь опять
свинец его
вины лежит
на нём, и опять
его бедный
разум стал
таким затёкшим,
таким расслабленным,
таким тяжёлым.
Если бы только
он мог тряхнуть
головою, его
бремя скатилось
бы вниз; но кто
тряхнёт эту
голову?
Что
такое этот
человек? Куча
болезней, через
дух проникающих
в мир: там ищут
они своей добычи.
Что такое
этот человек?
Клубок диких
змей, которые
редко вместе
бывают спокойны,
— и вот они
расползаются
и ищут добычи
в мире.
Взгляните
на это бедное
тело! Что оно
выстрадало
и чего страстно
желало, вот
что пыталась
объяснить
себе эта бедная
душа — она
объясняла
это как радость
убийства и
алчность к
счастью ножа.
Кто теперь
становится
больным, на
того нападает
зло, которое
теперь считается
злом: страдание
хочет он причинять
тем самым, что
ему причиняет
страдание.
Но были другие
времена и другое
зло и добро.
Некогда были
злом сомнение
и воля к самому
себе. Тогда
становился
больной еретиком
и колдуном:
как еретик
и колдун, страдал
он и хотел
заставить
страдать других.
Но это не вмещается
в ваши уши: это
вредит вашим
добрым, говорите
вы мне. Но что
мне за дело
до ваших добрых!
Многое в ваших
добрых вызывает
во мне отвращение,
и поистине
не их зло. Я
хотел бы, чтобы
безумие охватило
их, от которого
они бы погибли,
как этот бледный
преступник!
Поистине, я
хотел бы, чтобы
их безумие
называлось
истиной, или
верностью,
или справедливостью;
но у них есть
своя добродетель,
чтобы долго
жить в жалком
довольстве
собою.
Я — перила
моста на стремительном
потоке: держись
за меня, кто
может за меня
держаться.
Но вашим костылём
не служу я.
Так
говорил Заратустра.
О
чтении и письме
Из
всего написанного
люблю я только
то, что пишется
своей кровью.
Пиши кровью
— и ты узнаешь,
что кровь есть
дух.
Не легко
понять чужую
кровь: я ненавижу
читающих
бездельников.
Кто знает
читателя, тот
ничего не делает
для читателя.
Ещё одно столетие
читателей —
и дух сам будет
смердеть.
То,
что каждый
имеет право
учиться читать,
портит надолго
не только
писание, но
и мысль.
Некогда
дух был Богом,
потом стал
человеком,
а ныне становится
он даже чернью.
Кто пишет
кровью и притчами,
тот хочет, чтобы
его не читали,
а заучивали
наизусть.
В
горах кратчайший
путь — с вершины
на вершину;
но для этого
надо иметь
длинные ноги.
Притчи должны
быть вершинами:
и те, к кому
говорят они,
— большими
и рослыми.
Воздух разрежённый
и чистый, опасность
близкая и дух,
полный радостной
злобы, — всё
это хорошо
идёт одно к
другому.
Я
хочу, чтобы
вокруг меня
были кобольды,
ибо мужествен
я. Мужество
гонит призраки,
само создаёт
себе кобольдов
— мужество
хочет смеяться.
Я не чувствую
больше вместе
с вами: эта туча,
что я вижу под
собой, эта
чернота и
тяжесть, над
которыми я
смеюсь, — такова
ваша грозовая
туча.
Вы смотрите
вверх, когда
вы стремитесь
подняться.
А я смотрю вниз,
ибо я поднялся.
Кто из вас
может одновременно
смеяться и
быть высоко?
Кто поднимается
на высочайшие
горы, тот смеётся
над всякой
трагедией
сцены и жизни.
Беззаботными,
насмешливыми,
сильными —
такими хочет
нас
мудрость: она
— женщина и
любит всегда
только воина.
Вы говорите
мне: «жизнь
тяжело нести».
Но к чему была
бы вам ваша
гордость поутру
и ваша покорность
вечером?
Жизнь
тяжело нести;
но не притворяйтесь
же такими
нежными! Мы
все прекрасные
вьючные ослы
и ослицы.
Что
у нас общего
с розовой почкой,
которая дрожит,
ибо капля росы
лежит у неё
на теле?
Правда,
мы любим жизнь,
но не потому,
что к жизни,
а потому, что
к любви мы
привыкли.
В
любви всегда
есть немного
безумия. Но
и в безумии
всегда есть
немного разума.
И даже мне,
расположенному
к жизни, кажется,
что мотыльки
и мыльные пузыри
и те, кто похож
на них среди
людей, больше
всех знают
о счастье.
Зреть, как
порхают они,
эти лёгкие
вздорные ломкие
бойкие душеньки
— вот что пьянит
Заратустру
до песен и слёз.
Я бы поверил
только в такого
Бога, который
умел бы танцевать.
И когда я увидел
своего демона,
я нашёл его
серьёзным,
веским, глубоким
и торжественным:
это был дух
тяжести, благодаря
ему все вещи
падают на землю.
Убивают не
гневом, а смехом.
Вставайте,
помогите нам
убить дух
тяжести!
Я
научился ходить;
с тех пор я
позволяю себе
бегать. Я научился
летать; с тех
пор я не жду
толчка, чтобы
сдвинуться
с места.
Теперь
я лёгок, теперь
я летаю, теперь
я вижу себя
под собой, теперь
Бог танцует
во мне.
Так
говорил Заратустра.
О
дереве на горе
Заратустра
заметил, что
один юноша
избегает его.
И вот однажды
вечером, когда
шёл он один
по горам, окружавшим
город, названный
«Пёстрая корова»,
он встретил
этого юношу
сидевшим на
земле, у дерева,
и смотревшим
усталым взором
в долину. Заратустра
дотронулся
до дерева, у
которого сидел
юноша, и говорил
так:
«Если б
я захотел
потрясти это
дерево своими
руками, я бы
не смог этого
сделать.
Но
ветер, невидимый
нами, терзает
и гнёт его, куда
он хочет. Невидимые
руки ещё больше
гнут и терзают
нас».
Тогда
юноша встал
в смущении
и сказал: «Я
слышу Заратустру,
я только что
думал о нём».
Заратустра
отвечал:
«Чего
же ты пугаешься?
С человеком
происходит
то же, что и с
деревом.
Чем
больше стремится
он вверх, к
свету, тем глубже
впиваются
корни его в
землю, вниз,
в мрак и глубину,
— ко злу».
«Да,
ко злу! — воскликнул
юноша. — Как
же возможно,
что ты открыл
мою душу?»
Заратустра
засмеялся и
сказал: «Есть
души, которых
никогда не
откроют, разве
что сперва
выдумают их».
«Да, ко злу!
— воскликнул
юноша ещё раз.
Ты сказал
истину, Заратустра.
Я не верю больше
в себя самого,
с тех пор как
стремлюсь я
вверх, и никто
уже не верит
в меня, — но как
же случилось
это?
Я меняюсь
слишком быстро:
моё сегодня
опровергает
моё вчера. Я
часто перепрыгиваю
ступени, когда
поднимаюсь,
— этого не
прощает мне
ни одна ступень.
Когда я наверху,
я нахожу себя
всегда одиноким.
Никто не говорит
со мною, холод
одиночества
заставляет
меня дрожать.
Чего же хочу
я на высоте?
Моё презрение
и моя тоска
растут одновременно;
чем выше поднимаюсь
я, тем больше
презираю я
того, кто поднимается.
Чего же хочет
он на высоте?
Как стыжусь
я своего восхождения
и спотыкания!
Как потешаюсь
я над своим
порывистым
дыханием! Как
ненавижу я
летающего!
Как устал я
на высоте!»
Тут юноша
умолк. А Заратустра
посмотрел
на дерево, у
которого они
стояли, и говорил
так:
«Это дерево
стоит одиноко
здесь, на горе,
оно выросло
высоко над
человеком и
животным.
И
если бы оно
захотело
говорить, не
нашлось бы
никого, кто
бы мог понять
его: так высоко
выросло оно.
Теперь ждёт
оно и ждёт, —
чего же ждёт
оно? Оно находится
слишком близко
к облакам: оно
ждёт, вероятно,
первой молнии?»
Когда Заратустра
сказал это,
юноша воскликнул
в сильном
волнении: «Да,
Заратустра,
ты говоришь
истину. Своей
гибели желал
я, стремясь
в высоту, и ты
та молния,
которой я ждал!
Взгляни, что
я такое, с тех
пор как ты явился
к нам? Зависть
к тебе разрушила
меня!» — Так
говорил юноша
и горько плакал.
А Заратустра
обнял его и
увёл с собою.
И когда они
вместе прошли
немного, Заратустра
начал так
говорить;
—
Разрывается
сердце моё.
Больше, чем
твои слова,
твой взор говорит
мне об опасности,
которой ты
подвергаешься.
Ты ещё не свободен,
ты ищешь ещё
свободы. Бодрствующим
сделало тебя
твоё искание
и лишило тебя
сна.
В свободную
высь стремишься
ты, звёзд жаждет
твоя душа. Но
твои дурные
инстинкты
также жаждут
свободы.
Твои
дикие псы хотят
на свободу;
они лают от
радости в своём
погребе, пока
твой дух стремится
отворить все
темницы.
По-моему,
ты ещё заключённый
в тюрьме, мечтающий
о свободе; ах,
мудрой становится
душа у таких
заключённых,
но также лукавой
и дурной.
Очиститься
должен ещё
освободившийся
дух. В нём ещё
много от тюрьмы
и от затхлости:
чистым должен
ещё стать его
взор.
Да, я знаю
твою опасность.
Но моей любовью
и надеждой
заклинаю я
тебя: не бросай
своей любви
и надежды!
Ты
ещё чувствуешь
себя благородным,
и благородным
чувствуют
тебя также
и другие, кто
не любит тебя
и посылает
вослед тебе
злые взгляды.
Знай, что у всех
поперёк дороги
стоит благородный.
Даже для добрых
стоит благородный
поперёк дороги;
и даже когда
они называют
его добрым,
этим хотят
они устранить
его с дороги.
Новое хочет
создать благородный,
новую добродетель.
Старого хочет
добрый и чтобы
старое сохранилось.
Но не в том
опасность
для благородного,
что он станет
добрым, а в том,
что он станет
наглым, будет
насмешником
и разрушителем.
Ax, я знал благородных,
потерявших
свою высшую
надежду. И теперь
клеветали
они на все высшие
надежды.
Теперь
жили они, наглые,
среди мимолётных
удовольствий,
и едва ли цели
их простирались
дальше дня.
«Дух — тоже
сладострастие»
— так говорили
они. Тогда
разбились
крылья у духа
их: теперь
ползает он
всюду и грязнит
всё, что гложет.
Некогда мечтали
они стать героями
— теперь они
сластолюбцы.
Печаль и страх
для них герой.
Но моей любовью
и надеждой
заклинаю я
тебя: не отметай
героя в своей
душе! Храни
свято свою
высшую надежду!
—
Так говорил
Заратустра.
О
проповедниках
смерти
Есть
проповедники
смерти; и земля
полна теми,
кому нужно
проповедовать
отвращение
к жизни.
Земля
полна лишними,
жизнь испорчена
чрезмерным
множеством
людей. О, если
б можно было
«вечной жизнью»
сманить их
из этой жизни!
«Жёлтые» или
«чёрные» —
так называют
проповедников
смерти. Но я
хочу показать
их вам ещё и
в других красках.
Вот они ужасные,
что носят в
себе хищного
зверя и не имеют
другого выбора,
кроме как
вожделение
или самоумерщвление.
Но и вожделение
их — тоже
самоумерщвление.
Они ещё не
стали людьми,
эти ужасные;
пусть же проповедуют
они отвращение
к жизни и сами
уходят!
Вот
— чахоточные
душою: едва
родились они,
как уже начинают
умирать и жаждут
учений усталости
и отречения.
Они охотно
желали бы быть
мёртвыми, и
мы должны
одобрить их
волю! Будем
же остерегаться,
чтобы не воскресить
этих мёртвых
и не повредить
эти живые гробы!
Повстречается
ли им больной,
или старик,
или труп, и
тотчас говорят
они: «жизнь
опровергнута!»
Но только они
опровергнуты
и их глаза,
видящие только
одно
лицо в существовании.
Погруженные
в глубокое
уныние и алчные
до маленьких
случайностей,
приносящих
смерть, — так
ждут они, стиснув
зубы.
Или же:
они хватаются
за сласти и
смеются при
этом своему
ребячеству;
они висят на
жизни, как на
соломинке,
и смеются, что
они ещё висят
на соломинке.
Их мудрость
гласит: «Глупец
тот, кто остаётся
жить, и мы настолько
же глупы. Это
и есть самое
глупое в жизни!»
—
«Жизнь есть
только страдание»
— так говорят
другие и не
лгут; так постарайтесь
же, чтобы перестать
вам
существовать!
Так постарайтесь
же, чтобы кончилась
жизнь, которая
есть только
страдание!
И да гласит
правило вашей
добродетели:
«ты должен
убить самого
себя! Ты должен
сам себя украсть
у себя!» —
«Сладострастие
есть грех —
так говорят
проповедующие
смерть, — дайте
нам идти стороною
и не рожать
детей!»
«Трудно
рожать, — говорят
другие, — к чему
ещё рожать?
Рождаются
лишь несчастные!»
И они также
проповедники
смерти.
«Нам
нужна жалость,
— так говорят
третьи. — Возьмите,
что есть у меня!
Возьмите меня
самого! Тем
меньше я буду
связан с жизнью!»
Если б они
были совсем
сострадательные,
они отбили
бы у своих
ближних охоту
к жизни. Быть
злым — было
бы их истинной
добротою.
Но
они хотят
освободиться
от жизни; что
им за дело, что
они ещё крепче
связывают
других своими
цепями и даяниями!
И даже вы, для
которых жизнь
есть суровый
труд и беспокойство,
— разве вы не
очень утомлены
жизнью? Разве
вы ещё не созрели
для проповеди
смерти?
Все
вы, для которых
дорог суровый
труд и всё
быстрое, новое,
неизвестное,
— вы чувствуете
себя дурно;
ваша деятельность
есть бегство
и желание забыть
самих себя.
Если бы вы
больше верили
в жизнь, вы бы
меньше отдавались
мгновению.
Но чтобы ждать,
в вас нет достаточно
содержания,
— и даже чтобы
лениться!
Всюду
раздаётся
голос тех, кто
проповедует
смерть; и земля
полна теми,
кому нужно
проповедовать
смерть.
Или
«вечную жизнь»
— мне всё равно,
— если только
они не замедлят
отправиться
туда!
Так говорил
Заратустра.
О
войне и воинах
Мы
не хотим пощады
от наших лучших
врагов, а также
от тех, кого
мы любим до
глубины души.
Позвольте
же мне сказать
вам правду!
Братья мои
по войне! Я люблю
вас до глубины
души; теперь
и прежде я был
вашим равным.
И я также ваш
лучший враг.
Позвольте
же мне сказать
вам правду!
Я знаю о ненависти
и зависти вашего
сердца. Вы
недостаточно
велики, чтобы
не знать ненависти
и зависти. Так
будьте же
настолько
велики, чтобы
не стыдиться
себя самих!
И если вы не
можете быть
подвижниками
познания, то
будьте по крайней
мере его ратниками.
Они спутники
и предвестники
этого подвижничества.
Я вижу множество
солдат: как
хотел бы я видеть
много воинов!
«Мундиром»
называется
то, что они
носят; да не
будет мундиром
то, что скрывают
они под ним!
Будьте такими,
чей взор всегда
ищет врага
— своего
врага. И у некоторых
из вас сквозит
ненависть с
первого взгляда.
Своего врага
ищите вы, свою
войну ведите
вы, войну за
свои мысли!
И если ваша
мысль не устоит,
всё-таки ваша
честность
должна и над
этим праздновать
победу!
Любите
мир как средство
к новым войнам.
И притом короткий
мир — больше,
чем долгий.
Я призываю
вас не к работе,
а к борьбе. Я
призываю вас
не к миру, а к
победе. Да будет
труд ваш борьбой
и мир ваш победою!
Можно молчать
и сидеть смирно,
только когда
есть стрелы
и лук; иначе
болтают и
бранятся. Да
будет ваш мир
победою!
Вы
говорите, что
благая цель
освящает даже
войну? Я же
говорю вам,
что благо войны
освящает всякую
цель.
Война
и мужество
совершили
больше великих
дел, чем любовь
к ближнему.
Не ваша жалость,
а ваша храбрость
спасала доселе
несчастных.
Что хорошо?
спрашиваете
вы. Хорошо быть
храбрым. Предоставьте
маленьким
девочкам
говорить: «быть
добрым — вот
что мило и в
то же время
трогательно».
Вас называют
бессердечными
— но ваше сердце
неподдельно,
и я люблю стыдливость
вашей сердечности.
Вы стыдитесь
прилива ваших
чувств, а другие
стыдятся их
отлива.
Вы
безобразны?
Ну, что ж, братья
мои! Окутайте
себя возвышенным,
этой мантией
безобразного!
И когда ваша
душа становится
большой, она
становится
высокомерной;
и в вашей возвышенности
есть злоба.
Я знаю вас.
В
злобе встречается
высокомерный
со слабым. Но
они не понимают
друг друга.
Я знаю вас.
Враги у вас
должны быть
только такие,
которых бы
вы ненавидели,
а не такие, чтобы
их презирать.
Надо, чтобы
вы гордились
своим врагом:
тогда успехи
вашего врага
будут и вашими
успехами.
Восстание
— это доблесть
раба. Вашей
доблестью
да будет повиновение!
Само приказание
ваше да будет
повиновением!
Для хорошего
воина «ты должен»
звучит приятнее,
чем «я хочу».
И всё, что вы
любите, вы должны
сперва приказать
себе.
Ваша
любовь к жизни
да будет любовью
к вашей высшей
надежде — а
этой высшей
надеждой пусть
будет высшая
мысль о жизни!
Но ваша высшая
мысль должна
быть вам приказана
мною — и она
гласит: человек
есть нечто,
что должно
превзойти.
Итак, живите
своей жизнью
повиновения
и войны! Что
пользы в долгой
жизни! Какой
воин хочет,
чтобы щадили
его!
Я не щажу
вас, я люблю
вас всем сердцем,
братья по войне!
—
Так говорил
Заратустра.
О
новом кумире
Кое-где
существуют
ещё народы
и стада, но не
у нас, братья
мои; у нас есть
государства.
Государство?
Что это такое?
Итак, слушайте
меня, ибо теперь
я скажу вам
своё слово
о смерти народов.
Государством
называется
самое холодное
из всех холодных
чудовищ. Холодно
лжёт оно; и эта
ложь ползёт
из уст его: «Я,
государство,
есмь народ».
Это — ложь!
Созидателями
были те, кто
создали народы
и дали им веру
и любовь; так
служили они
жизни.
Разрушители
— это те, кто
ставит ловушки
для многих
и называет
их государством:
они навесили
им меч и навязали
им сотни желаний.
Где ещё существует
народ, не понимает
он государства
и ненавидит
его, как дурной
глаз и нарушение
обычаев и прав.
Это знамение
даю я вам: каждый
народ говорит
на своём языке
о добре и зле
— этого языка
не понимает
сосед. Свой
язык обрёл
он себе в обычаях
и правах.
Но
государство
лжёт на всех
языках о добре
и зле: и что оно
говорит, оно
лжёт — и что
есть у него,
оно украло.
Всё в нём
поддельно:
крадеными
зубами кусает
оно, зубастое.
Поддельна
даже утроба
его.
Смешение
языков в добре
и зле: это знамение
даю я вам как
знамение
государства.
Поистине, волю
к смерти означает
это знамение!
Поистине, оно
подмигивает
проповедникам
смерти!
Рождается
слишком много
людей: для лишних
изобретено
государство!
Смотрите, как
оно их привлекает
к себе, это
многое множество!
Как оно их душит,
жуёт