поднялся
Заратустра
на своём ложе,
взял в руку
розовое яблоко,
понюхал его
и нашёл запах
его приятным.
Тогда подумали
звери его, что
настало время
заговорить
с ним.
«О Заратустра,
— сказали они,
— вот уже семь
дней, как лежишь
ты с закрытыми
глазами; не
хочешь ли ты
наконец снова
стать на ноги?
Выйди из пещеры
своей: мир ожидает
тебя, как сад.
Ветер играет
тяжёлым благоуханием,
которое просится
к тебе; и все
ручьи хотели
бы бежать вслед
за тобой.
Все
вещи тоскуют
по тебе, почему
ты семь дней
оставался
один, — выйди
из своей пещеры!
Все вещи хотят
быть твоими
врачами!
Разве
новое познание
снизошло к
тебе, горькое,
тяжёлое? Подобно
закисшему
тесту, лежал
ты, твоя душа
поднялась и
раздулась за
свои пределы».
— О звери мои,
— отвечал
Заратустра,
— продолжайте
болтать и
позвольте
мне слушать
вас! Меня освежает
ваша болтовня:
где болтают,
там мир уже
простирается
предо мною,
как сад.
Как
приятно, что
есть слова и
звуки: не есть
ли слова и звуки
радуга и призрачные
мосты, перекинутые
через всё, что
разъединено
навеки?
У каждой
души особый
мир; для каждой
души всякая
другая душа
— потусторонний
мир.
Только
между самым
сходным призрак
бывает всего
обманчивее:
ибо через
наименьшую
пропасть труднее
всего перекинуть
мост.
Для меня
— как существовало
бы что-нибудь
вне меня? Нет
ничего вне
нас! Но это
забываем мы
при всяком
звуке; и как
отрадно, что
мы забываем!
Имена и звуки
не затем ли
даны вещам,
чтобы человек
освежался
вещами? Говорить
— это прекрасное
безумие: говоря,
танцует человек
над всеми вещами.
Как приятна
всякая речь
и всякая ложь
звуков! Благодаря
звукам танцует
наша любовь
на пёстрых
радугах.
«О
Заратустра,
— сказали на
это звери, —
для тех, кто
думает, как
мы, все вещи
танцуют сами:
всё приходит,
подаёт друг
другу руку,
смеётся и убегает
— и опять возвращается.
Всё идёт, всё
возвращается;
вечно вращается
колесо бытия.
Всё умирает,
всё вновь
расцветает,
вечно бежит
год бытия.
Всё
погибает, всё
вновь устрояется;
вечно строится
тот же дом бытия.
Всё разлучается,
всё снова друг
друга приветствует;
вечно остаётся
верным себе
кольцо бытия.
В каждый миг
начинается
бытие; вокруг
каждого «здесь»
катится «там».
Центр всюду.
Кривая — путь
вечности».
— О вы, проказники
и шарманки!
— отвечал
Заратустра
и снова улыбнулся.
— Как хорошо
знаете вы, что
должно было
исполниться
в семь дней
—
— и как то
чудовище заползло
мне в глотку
и душило меня!
Но я откусил
ему голову и
отплюнул её
далеко от себя.
А вы — вы уже
сделали из
этого уличную
песенку? А я
лежу здесь,
ещё не оправившись
от этого откусывания
и отплёвывания,
ещё больной
от собственного
избавления.
И
вы смотрели
на всё это?
О звери мои,
разве и вы
жестоки? Неужели
вы хотели смотреть
на моё великое
страдание,
как делают
люди? Ибо человек
— самое жестокое
из всех животных.
Во время трагедий,
боя быков и
распятий он
до сих пор лучше
всего чувствовал
себя на земле;
и когда он нашёл
себе ад, то ад
сделался его
небом на земле.
Когда большой
человек кричит:
мигом подбегает
к нему маленький;
и язык висит
у него изо рта
от удовольствия.
Но он называет
это своим
«состраданием».
Маленький
человек, особенно
поэт, — с каким
жаром обвиняет
он жизнь на
словах! Слушайте
его, но не прослушайте
радости во
всех жалобах
его!
Это обвинители
жизни: их побеждает
жизнь в одно
мгновение.
«Ты любишь
меня? — говорит
дерзновенная.
— Подожди же
немного, у меня
нет ещё для
тебя времени».
Человек для
себя самого
самое жестокое
животное; и
во всём, что
зовётся «грешник»,
«несущий крест»
и «кающийся»,
не прослушайте
радости, примешанной
к этим жалобам
и обвинениям!
А я сам — не
хочу ли я быть
обвинителем
человека? Ах,
звери мои, только
одному научился
я до сих пор,
что человеку
нужно его самое
злое для его
же лучшего,
— что всё самое
злое есть его
наилучшая
сила
и самый твёрдый
камень для
наивысшего
созидателя;
и что человек
должен становиться
лучше
и
злее:
Не
за
то
был я пригвождён
к древу мучений,
что я знаю, что
человек зол,
— но за то, что
я кричал, как
никто ещё не
кричал:
«Ах,
его самое злое
так ничтожно!
Ах, его самое
лучшее так
ничтожно!»
Великое отвращение
к человеку —
оно
душило меня
и заползло
мне в глотку;
и то, что предсказывал
прорицатель:
«Всё равно,
ничто не
вознаграждается,
знание душит».
Долгие сумерки
тянулись предо
мною, смертельно
усталая, пьяная
до смерти печаль,
которая говорила,
зевая во весь
рот:
«Вечно
возвращается
человек, от
которого устал
ты, маленький
человек» —
так зевала
печаль моя,
потягивалась
и не могла
заснуть.
В
пещеру превратилась
для меня человеческая
земля, её грудь
ввалилась,
всё живущее
стало для меня
человеческой
гнилью, костями
и развалинами
прошлого.
Мои
вздохи сидели
на всех человеческих
могилах и не
могли встать;
мои вздохи и
вопросы каркали,
давились, грызлись
и жаловались
день и ночь:
— «Ах, человек
вечно возвращается!
Маленький
человек вечно
возвращается!»
Нагими видел
я некогда обоих,
самого большого
и самого маленького
человека: слишком
похожи они
друг на друга,
— слишком ещё
человек даже
самый большой
человек!
Слишком
мал самый большой!
— Это было
отвращение
моё к человеку!
А вечное возвращение
даже самого
маленького
человека! —
Это было неприязнью
моей ко всякому
существованию!
Ах, отвращение!
отвращение!
отвращение!
— Так говорил
Заратустра,
вздыхая и дрожа,
ибо он вспоминал
о своей болезни.
Но тут звери
его не дали
ему продолжать.
«Перестань
говорить, о
выздоравливающий!
— так отвечали
ему звери его.
— Уходи отсюда
и иди туда, где
мир ожидает
тебя, подобный
саду.
Иди к
розам, к пчёлам
и стаям голубей!
В особенности
же к певчим
птицам, чтобы
научиться у
них
петь!
Ибо пение
свойственно
выздоравливающим;
здоровый же
пусть говорит.
И если даже
здоровый хочет
песен, он хочет
других песен,
чем выздоравливающий».
— О вы, проказники
и шарманки,
замолчите
же! — отвечал
Заратустра
и смеялся над
речью своих
зверей. — Как
хорошо знаете
вы, какое утешение
нашёл я себе
в эти семь дней!
Надо, чтобы
снова я пел,
—
это
утешение и
это
выздоровление
нашёл я себе;
не хотите ли
вы и из этого
тотчас сделать
уличную песенку?
— «Перестань
говорить, —
отвечали ему
во второй раз
звери его, —
лучше, о выздоравливающий,
сделай лиру
себе, новую
лиру!
Ибо видишь,
о Заратустра!
Для твоих новых
песен нужна
новая лира.
Пой и шуми, о
Заратустра,
врачуй новыми
песнями свою
душу: чтобы
ты мог нести
свою великую
судьбу, которая
не была ещё
судьбою ни
одного человека!
Ибо твои звери
хорошо знают,
о Заратустра,
кто ты и кем
должен ты стать;
смотри,
ты
учитель вечного
возвращения,
— в этом теперь
твоё
назначение!
Ты должен
первым возвестить
это
учение, — и как
же этой великой
судьбе не быть
также и твоей
величайшей
опасностью
и болезнью!
Смотри, мы
знаем, чему
ты учишь: что
все вещи вечно
возвращаются
и мы сами вместе
с ними и что
мы уже существовали
бесконечное
число раз и
все вещи вместе
с нами.
Ты учишь,
что существует
великий год
становления,
чудовищно
великий год:
он должен, подобно
песочным часам,
вечно сызнова
поворачиваться,
чтобы течь
сызнова и опять
становиться
пустым, —
—
так что все
эти годы похожи
сами на себя,
в большом и
малом, — так
что и мы сами,
в каждый великий
год, похожи
сами на себя,
в большом и
малом.
И если
бы ты захотел
умереть теперь,
о Заратустра,
— смотри, мы
знаем также,
как стал бы
ты тогда говорить
к самому себе;
но звери твои
просят тебя
не умирать
ещё.
Ты стал
бы говорить
бестрепетно,
вздохнув несколько
раз от блаженства:
ибо великая
тяжесть и уныние
были бы сняты
с тебя, о самый
терпеливый!
«Теперь я
умираю и исчезаю,
— сказал бы
ты, — и через
мгновение я
буду ничем.
Души так же
смертны, как
и тела.
Но связь
причинности,
в которую вплетён
я, опять возвратится,
— она опять
создаст меня!
Я сам принадлежу
к причинам
вечного возвращения.
Я снова возвращусь
с этим солнцем,
с этой землёю,
с этим орлом,
с этой змеёю
—
не
к новой жизни,
не
к лучшей жизни,
не
к жизни, похожей
на прежнюю:
— я буду вечно
возвращаться
к той же самой
жизни, в большом
и малом, чтобы
снова учить
о вечном возвращении
всех вещей,
— чтобы повторять
слово о великом
полдне земли
и человека,
чтобы опять
возвещать
людям о сверхчеловеке.
Я сказал своё
слово, я разбиваюсь
о своё слово:
так хочет моя
вечная судьба,—
как провозвестник,
погибаю я!
Час
настал, когда
умирающий
благословляет
самого себя.
Так —
кончается
закат Заратустры».
—
Сказав это,
звери умолкли
и ждали, чтобы
Заратустра
ответил что-нибудь
им; но Заратустра
не слышал, что
они умолкли.
Он лежал тихо,
с закрытыми
глазами, как
спящий, хотя
и не спал: ибо
он разговаривал
в это время
с своею душой.
Змея же и орёл,
видя его таким
молчаливым,
почтили великую
тишину вокруг
него и удалились
осторожно.
|
|
О
великом томлении
О
душа моя, я научил
тебя говорить
«сегодня»
так же, как
«когда-нибудь»
и «прежде»,
и водить свои
хороводы над
всеми «здесь»,
«там» и «туда».
О душа моя, я
избавил тебя
от всех закоулков,
я отвратил
от тебя пыль,
пауков и сумерки.
О душа моя, я
смыл с тебя
маленький
стыд и добродетель
закоулков и
убедил тебя
стоять обнажённой
пред очами
солнца. Бурею,
называемой
«духом», подул
я на твоё волнующееся
море; все тучи
прогнал я оттуда,
я задушил даже
душителя,
называемого
«грехом». О
душа моя, я дал
тебе право
говорить Нет,
как буря, и
говорить Да,
как говорит
Да отверстое
небо; теперь
ты тиха, как
свет, и спокойно
проходишь
чрез бури
отрицания.
О душа моя, я
возвратил
тебе свободу
над созданным
и несозданным
— и кому ещё,
как тебе, ведома
радость будущего?
О душа моя, я
учил тебя
презрению,
но не тому, что
приходит, как
червоточина,
а великому,
любящему
презрению,
которое больше
всего любит
там, где оно
больше всего
презирает.
О душа моя, я
учил тебя так
убеждать, чтобы
ты самые основания
притягивала
к себе, — подобно
солнцу, убеждающему
даже море
подняться на
его высоту.
О душа моя, я
снял с тебя
всякое послушание,
коленопреклонение
и раболепство;
я сам дал тебе
имя «избегание
бед» и «судьба».
О душа моя, я
дал тебе новые
имена и разноцветные
игрушки, я назвал
тебя «судьбою»,
«пространством
пространств»,
«пуповиной
времени» и
«лазоревым
колоколом».
О душа моя,
твоей почве
дал я испить
всю мудрость,
все новые вина
и даже все
незапамятно
старые, крепкие
вина мудрости.
О душа моя,
всякое солнце
изливал я на
тебя, и всякую
ночь, и всякое
молчание, и
всякое томление
— ты вырастала
предо мной,
как виноградная
лоза. О душа
моя, обильна
и тяжела ты
теперь, как
виноградная
лоза со вздутыми
сосцами и плотными
тёмно-золотистыми
гроздьями, —
— стеснённая
и придавленная
своим счастьем,
в ожидании
избытка и стыдясь
ещё своего
ожидания. О
душа моя, не
существует
теперь нигде
другой души,
более любящей,
более объемлющей
и более обширной!
Где же будущее
и прошедшее
были бы ближе
друг к другу,
как не у тебя?
О душа моя, я
дал тебе всё,
и руки мои
опустели из-за
тебя — а теперь!
Теперь говоришь
ты мне, улыбаясь,
полная тоски:
«Кто же из нас
должен благодарить?
— — должен ли
благодарить
дающий, что
берущий брал
у него? Дарить
— не есть ли
потребность?
Брать — не есть
ли сострадание?»
О душа моя, я
понимаю улыбку
твоей тоски:
твоё чрезмерное
богатство
само простирает
теперь тоскующие
руки! Твой
избыток бросает
взоры на шумящее
море и ищет,
и ждёт; тоска
от чрезмерного
избытка смотрит
из смеющегося
неба твоих
очей! И поистине,
о душа моя! Кто
бы мог смотреть
на твою улыбку
и не обливаться
слезами? Сами
ангелы обливаются
слезами от
чрезмерной
доброты твоей
улыбки. Твоя
доброта, и
чрезмерная
доброта, не
хочет жаловаться
и плакать: и
всё-таки, о душа
моя, твоя улыбка
жаждет слёз
и твои дрожащие
уста рыданий.
«Разве всякий
плач не есть
жалоба? И всякая
жалоба не есть
обвинение?»
Так говоришь
ты сама себе,
и потому хочешь
ты, о душа моя,
лучше улыбаться,
чем изливать
в слезах своё
страдание, —
— в потоках
слёз изливать
всё своё страдание
от избытка
своего и от
тоски виноградника
по виноградарю
и ножу его! Но
если не хочешь
ты плакать и
выплакать
свою пурпурную
тоску, то ты
должна петь,
о душа моя! —
Смотри, я сам
улыбаюсь,
предложивший
тебе петь: —
петь бурным
голосом, пока
не стихнут
все моря, чтобы
прислушаться
к твоему томлению,
— — пока по
тихим, тоскующим
морям не поплывёт
челнок, золотое
чудо, вокруг
золота которого
кружатся все
хорошие, дурные,
удивительные
вещи, — — и много
животных, больших
и малых, и всё,
что имеет лёгкие
удивительные
ноги, чтобы
бежать по голубым
тропам — —
туда, к золотому
чуду, к вольному
челноку и хозяину
его; но это —
виноградарь,
ожидающий с
алмазным ножом,
— — твой великий
избавитель,
о душа моя,
безымянный
— только будущие
песни найдут
ему имя! И поистине,
уже благоухает
твоё дыхание
будущими песнями,
— — уже пылаешь
ты и грезишь,
уже пьёшь ты
жадно из всех
глубоких, звонких
колодцев-утешителей,
уже отдыхает
твоя тоска в
блаженстве
будущих песен!
— О душа моя,
теперь я дал
тебе всё и даже
последнее
своё, и руки
мои опустели
для тебя: в
том, что я велел
тебе петь,
был последний
мой дар! За
то, что я велел
тебе петь, скажи
же, скажи: кто
из нас должен
теперь — благодарить?
— Но лучше: пой
мне, пой, о душа
моя! И предоставь
мне благодарить!
— Так говорил
Заратустра.
|
|
|
Другая
танцевальная
песнь
1
«В
твои глаза
заглянул я
недавно, о жизнь:
золото мерцало
в ночи глаз
твоих — сердце
моё замерло
от этой неги:
— челн золотой,
как в зерцале,
мерцал там
на водах ночных,
точно качалка,
ныряющий, и
всплывающий,
и всё снова
и снова кивающий
челн золотой!
На стопу мою,
падкую к танцу,
ты метнула
свой взор, свой
качально
улыбчивый,
дымчатый,
вспыльчивый
взор: Только
дважды коснулась
ручонками ты
погремушки
своей — и уже
закачалась
нога моя в
приступе танца.
— Пятки мои
покидали уже
землю, замер
я на носках,
тебе внемля:
ведь уши танцора
— в цыпочках
его! К тебе
прыгнул я —
ты отпрянула
вмиг; и лизнули
меня на лету
зашипевшие
змейки волос
вдруг взлетевших
твоих! От тебя
я отпрыгнул
назад и от змей
твоих прикасаний;
ты стояла уже,
обернувшись
слегка, и глаза
были полны
желаний. Глазами
розня, учишь
меня ты стезям
криведным;
на стезях
криведных
учится стопа
моя — козням!
Я люблю тебя
дальней, ты
вблизи мне
пуще неволи;
твоё бегство
манит меня,
поиск твой
полонит меня
— я страдаю,
но ради тебя
разве я не готов
и к юдоли! Ты,
чей холод, как
зуд, чьё презренье
— искус, чей
уход, точно
жгут, чья насмешка
— укус: — ты
ль не была
ненавистна
всегда, ты,
вязальщица,
повивальщица,
зазывальщица,
домогальщица
и находчица!
Ты ль не была
и любима всегда,
непорочная,
нетерпячая,
ветроногая,
детоокая
грехотворица!
Куда же ты
тащишь меня,
неугомонка
и невиданка?
И вновь избегаешь
меня, сладкая-сладкая
горлица и
грубиянка!
Я в танце несусь
за тобою, я с
ритмом твоим
неизбытно
един. Где же
ты? Протяни
мне руку! Ну,
хоть палец
один! Здесь
пещеры и дебри
— мы же заблудимся
вместе! Стой!
Да потише! Не
видишь ли ты,
как мелькают
вокруг стаи
сов и летучие
мыши? Ты сова!
Ты летучая
мышь! Ты охоча
меня дразнить?
Где мы, где? У
собак, видно,
ты научилась
так тявкать
и выть. Зубки
белые скалишь
прелестно на
меня ты без
слов, и сверлят
меня злючие
глазки из
кудластых
твоих завитков!
Что за пляс
одурелый, точно
буян; я охотник
— решай, кто
мне ты: ловчий
пёс или лань?
Ну, злая прыгунья,
ко мне! Да живее,
мигом! Ну-ка
вверх! И барьер!
Горе мне! Я и
сам вот плюхнулся,
прыгнув! О,
взгляни, я лежу,
ты, спесивица,
и молю о милости!
Мне бы с тобою
бродить да
бродить по
тропинкам
жимолостным!
— по тропинке
любви сквозь
кусты пятнастые,
немые! Или там
вдоль озера:
в нём резвятся
и пляшут рыбки
золотые! Ты
устала? Взгляни,
вон овцы, и в
воздухе завечерело:
ну разве не
сладко уснуть
под звуки
пастушьей
свирели? Ты
валишься с
ног? Я тебя
понесу, опусти
только руки!
И если ты хочешь
пить, скажи
— я нашёл бы,
чем тебя утолить,
но тебе не до
этой услуги!
— О, что за
чертовка,
плутовка, так
ловко исчезла
змеёю-скользянкой!
Куда? Но от рук
два пятна на
лице горят,
точно красные
ранки! Я, право,
устал изрядно
пастушить
твоих ягнят!
До сих пор, о
ведьма, я пел
для тебя, нынче
ты
завизжишь —
у меня! Будешь
плясать и ахать
плётке моей
вслед! Я не
забыл-таки
плётку? — Нет!»
2
Так
отвечала мне
жизнь тогда
и при этом зажала
изящные ушки
свои: «О Заратустра!
Не щёлкай так
страшно своей
плёткой! Ты
ведь знаешь:
шум убивает
мысли — а ко
мне как раз
пришли такие
нежные мысли.
Мы с тобою оба
— сущие недобродеи
и незлодеи.
По ту сторону
добра и зла
обрели мы свой
остров и зелёный
свой луг — мы
вдвоём, одни!
Уже оттого и
должны мы ладить
друг с другом!
И если мы и не
любим друг
друга от чистого
сердца, — то
гоже ли злиться
на то, что не
любишь от чистого
сердца? И что
я лажу с тобою,
и часто слишком
лажу, ты знаешь
это: и всё оттого,
что ревную
тебя я к мудрости
твоей. Ах, эта
мудрость,
полоумная
старая дура!
Если бы мудрость
твоя сбежала
однажды от
тебя, ах! тогда
мигом сбежала
бы от тебя и
моя любовь».
Тут жизнь
задумчиво
оглянулась
вокруг и тихо
сказала: «О
Заратустра,
ты мне недостаточно
верен! Ты любишь
меня вовсе
не так сильно,
как говоришь;
я знаю, ты думаешь
о том, что хочешь
скоро покинуть
меня. Есть
старый тяжёлый-тяжёлый
колокол-ревун:
он ревёт по
ночам до самой
твоей пещеры:
— когда ты
слышишь, как
колокол этот
бьёт полночь,
тогда между
первым и двенадцатым
ударом думаешь
ты о том — —
ты думаешь о
том, о Заратустра,
я знаю это, что
ты хочешь скоро
покинуть меня!»
«Да, — отвечал
я робко, — но
ты знаешь также
—» И я сказал
ей нечто на
ухо, прямо в
её спутанные,
жёлтые, безумные
пряди волос.
«Ты знаешь
это, о Заратустра?
Этого не знает
никто...» И мы
стояли лицом
к лицу и глядели
на зелёный
луг, на который
как раз набегал
прохладный
вечер, и плакали
вместе. — И жизнь
была тогда
мне милее, чем
вся моя мудрость
когда-либо.
— Так говорил
Заратустра.
3
Раз!
О, внемли, друг!
Два!
Что полночь
тихо скажет
вдруг? Три!
«Глубокий
сон сморил
меня, — Четыре!
Из сна теперь
очнулась я:
Пять!
Мир — так глубок,
Шесть!
Как день помыслить
бы не смог. Семь!
Мир — это скорбь
до всех глубин,
— Восемь!
Но радость
глубже бьёт
ключом! Девять!
Скорбь шепчет:
сгинь! Десять!
А радость
рвётся в отчий
дом, — Одиннадцать!
В свой кровный,
вековечный
дом!» Двенадцать!
|
|
|
Семь
печатей (или:
пение о Да и
Аминь)
1
Если
я прорицатель
и полон того
пророческого
духа, что носится
над высокой
скалой между
двух морей —
— носится
между прошедшим
и будущим, как
тяжёлая туча,
— враждебный
удушливым
низменностям
и всему, что
устало и не
может ни умереть,
ни жить: готовый
к молнии в тёмной
груди и к лучу
искупительного
света, чреватый
молниями, которые
говорят Да и
смеются, готовый
к пророческим
молниеносным
лучам, — — но
блажен, кто
так чреват!
И поистине,
кто должен
некогда зажечь
свет будущего,
тому приходится
долго висеть,
как тяжёлая
туча, на вершине
скалы! — О, как
не стремиться
мне страстно
к Вечности и
к брачному
кольцу колец
— к кольцу
возвращения!
Никогда ещё
не встречал
я женщины, от
которой хотел
бы иметь я детей,
кроме той женщины,
что люблю я:
ибо я люблю
тебя, о Вечность!
Ибо
я люблю тебя,
о Вечность!
2
Если
гнев мой некогда
разрушал могилы,
сдвигал пограничные
столбы и скатывал
старые, разбитые
скрижали в
отвесную пропасть,
— Если насмешка
моя некогда
сметала, как
сор, истлевшие
слова и я приходил,
как метла для
пауков-крестовиков
и как очистительный
ветер — для
старых удушливых
склепов, — Если
некогда сидел
я, ликуя, на
месте, где были
погребены
старые боги,
благословляя
мир, любя мир,
возле памятников
старых клеветников
на мир: ибо
даже церкви
и могилы Бога
люблю я, когда
небо смотрит
ясным оком
сквозь разрушенные
своды их; я люблю
сидеть, подобно
траве и красному
маку, на развалинах
церквей, — О,
как не стремиться
мне страстно
к Вечности и
к брачному
кольцу колец
— к кольцу
возвращения?
Никогда ещё
не встречал
я женщины, от
которой хотел
бы иметь я детей,
кроме той женщины,
что люблю я:
ибо я люблю
тебя, о Вечность!
Ибо
я люблю тебя,
о Вечность!
3
Если
некогда дыхание
снисходило
на меня от дыхания
творческого
и от той небесной
необходимости,
что принуждает
даже случайности
водить звёздные
хороводы, —
Если некогда
смеялся я смехом
созидающей
молнии, за
которой, гремя,
но с покорностью
следует долгий
гром действия,
— Если некогда
за столом богов
на земле играл
я в кости с
богами, так
что земля
содрогалась
и трескалась,
изрыгая огненные
реки, — ибо
земля есть
стол
Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.),
обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.
Поможем написать работу на аналогичную тему
Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному
проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus.
Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.
Похожие рефераты:
-
Философия Ницше ("Так говорил Заратустра")
Краткое описание жизни Фридриха Ницше - одного из самых блестящих и спорных мыслителей европейской философии. Концепция сверхчеловека и критика христианства в произведении "Так говорил Заратустра". Анализ подходов Ницше к перерождению в сверхчеловека.
-
Конец легенды
Современные исследователи возвращают доброе имя Фридриху Ницше.
-
Философия Ницше
СОДЕРЖАНИЕ Введение. 3 Часть 1. 1. ЛИЧНОСТЬ ФРИДРИХА НИЦШЕ И ОПИСАТЕЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ. 5 2. "ЧЕГО МЫ ИЩЕМ? ПОКОЯ, СЧАСТЬЯ? НЕТ, ТОЛЬКО ОДНУ ИСТИНУ,
-
Поэзия и философия Ницше в музыкальном искусстве
Фридрих Ницше вошел в историю музыкального искусства как величайший поэт и мыслитель, вдохновлявший многих композиторов, известных и забытых, на создание произведений разных жанров (оратории, песни, программные симфонические поэмы).
-
Волюнтаризм Фридриха Ницше
Личность Фридриха Ницше, его краткая биография. Влияние Шопенгауэра на развитие мировоззрения философа. Волюнтаризм Ницше и его смысл. "Воля к власти"- как основной мотив общественной жизни. Сущность концепции сверхчеловека и его миссии на земле.
-
Анализ философских идей Фридриха Ницше
Фридрих Ницше – выдающийся немецкий философ и литератор. Учение о всеобщем возвращении. Идеи о формировании сверхчеловека, моральном совершенствовании человека. Доктрина селекции как гарант обязательного появления сверхчеловека. Воля к власти как борьба.
-
Герой не нашего времени
Он был и остается самым загадочным и оригинальным философом. Фридрих Вильгельм Ницше и сейчас, спустя столетие после своей смерти, продолжает будоражить умы людей.
-
Слова Ванталы
Слова Ванталы – это канонический текст старой китайской философской школы Дао Цзи Бай. Вантала – индийская версия имени основателя школы Дань Шеня.
-
Фридрих Ницше "Так говорил Заратустра"
Мысли и идеи: об ученых, о церкви и священниках, о войне и войнах. о любви и браке, о трех превращениях, о сверхчеловеке. Книга создавалась урывками, но в необыкновенно короткие сроки: фактически чистое время написания первых трех частей заняло не больше
-
Прекрасная Заратустра
Говоря казенным языком, Ницше – философ, влияние которого на умы, судьбы и политику XX века трудно переоценить. И действительно, русский серебряный век воспринял его учение как программу по самосовершенствованию.
-
Философия Ницше
Краткий очерк жизни, личностного и творческого становления великого немецкого философа Фридриха Ницше, этапы создания его известнейших произведений. Место исследования воли и разума в философии Ницше, развитие идеи сверхчеловека в его произведениях.
-
Сверхчеловек по Ницше
Сущность сверхчеловека. Причины возникновения концепции. Роль сверхчеловека в жизни человека.Рациональное зерно в концепции сверхчеловека.
-
Ницше
Личность Фридриха Ницше и описательная психология. Учение Ницше о сверхчеловеке. "Идеал человека - сверхчеловек".
-
Чего не знал Заратустра
Я собираюсь полемизировать не с древним персидским пророком Заратустрой, а с его тезкой, созданным воображением Фридриха Ницше. С Заратустрой-Ницше, которого советская пропаганда, и не только она одна, считают предтечей фашизма.
-
Фридрих Ницше И Его Концепция Сверхчеловека
Фридрих Ницше (1844-1900) - один из самых блестящих и спорных мыслителей европейской философии. Умерший на рубеже ХХ века он, по замечанию К.Ясперса, наряду с С.Кьеркегором и К.Марксом стал современником нового века. Время, в которое жил Фридрих Ницше, было очень сложным: Германия переживала болезн...
-
Первоисточники по философии
Содержание 1 Камю А. ……………………………………………… 2 1.1 Биография философа………………………………. 2 1.2.Смысл творчества и философские взгляды………. 4 1.3. «Миф о Сизифе» - основное произведение ……… 5
-
Фридрих Ницше
Министерство образования Российской Федерации РЕФЕРАТ На тему: Фридерих Ницше и "философия жизни" Студент ____________________________
-
Сверхчеловек Ницше
Понятие "сверхчеловек", истолкование трудов Ницше, критики Ницше.
-
Психологические особенности моей личности
Московский высший институт управления. Архангельский филиал. Предмет: Психология управления. Психологические особенности моей личности. Студент : Рыжков Сергей Викторович.
-
Антрополатрия и человеколюбие, как точки экстремума антроподицеи К.Н.Леонтьева
Тема Возрождения получает обновлённое звучание в творчестве Леонтьева после его “обращения и жизни на святой Афонской горе”. Ренессанс для мыслителя теперь не только блистательная эпоха, которую привыкли называть Возрождением.
|