Заратустр
«На земле нет ничего больше меня: я упорядочивающий перст Божий» — так рычит чудовище. И не только длинноухие и близорукие опускаются на колени!
Ах, даже вам, великие души, нашёптывает оно свою мрачную ложь! Ах, оно угадывает богатые сердца, охотно себя расточающие!
Да, даже вас угадывает оно, вы, победители старого Бога! Вы устали в борьбе, и теперь ваша усталость служит новому кумиру!
Героев и честных людей хотел бы он уставить вокруг себя, новый кумир! Оно любит греться в солнечном сиянии чистой совести, — холодное чудовище!
Всё готов дать вам, если вы поклонитесь ему, новый кумир: так покупает он себе блеск вашей добродетели и взор ваших гордых очей.
Приманить хочет он вас, вы, многое множество! И вот изобретена была адская штука, конь смерти, бряцающий сбруей божеских почестей!
Да, изобретена была смерть для многих, но она прославляет самое себя как жизнь: поистине, сердечная услуга всем проповедникам смерти!
Государством зову я, где все вместе пьют яд, хорошие и дурные; государством, где все теряют самих себя, хорошие и дурные; государством, где медленное самоубийство всех — называется — «жизнь».
Посмотрите же на этих лишних людей! Они крадут произведения изобретателей и сокровища мудрецов: культурой называют они свою кражу — и всё обращается у них в болезнь и беду!
Посмотрите же на этих лишних людей! Они всегда больны, они выблёвывают свою желчь и называют это газетой. Они проглатывают друг друга и никогда не могут переварить себя.
Посмотрите же на этих лишних людей! Богатства приобретают они и делаются от этого беднее. Власти хотят они, и прежде всего рычага власти, много денег, — эти немощные!
Посмотрите, как лезут они, эти проворные обезьяны! Они лезут друг на друга и потому срываются в грязь и в пропасть.
Все они хотят достичь трона: безумие их в том — будто счастье восседало бы на троне! Часто грязь восседает на троне — а часто и трон на грязи.
По-моему, все они безумцы, карабкающиеся обезьяны и находящиеся в бреду. По-моему, дурным запахом несёт от их кумира, холодного чудовища; по-моему, дурным запахом несёт от всех этих служителей кумира.
Братья мои, разве хотите вы задохнуться в чаду их пастей и вожделений! Скорее разбейте окна и прыгайте вон!
Избегайте же дурного запаха! Сторонитесь идолопоклонства лишних людей!
Избегайте же дурного запаха! Сторонитесь дыма этих человеческих жертв!
Свободною стоит для великих душ и теперь ещё земля. Свободных много ещё мест для одиноких и для тех, кто одиночествует вдвоём, где веет благоухание тихих морей.
Ещё свободной стоит для великих душ свободная жизнь. Поистине, кто обладает малым, тот будет тем меньше обладаем: хвала малой бедности!
Там, где кончается государство, и начинается человек, не являющийся лишним: там начинается песнь необходимых, мелодия, единожды существующая и невозвратная.
Туда, где кончается государство, — туда смотрите, братья мои! Разве вы не видите радугу и мосты, ведущие к сверхчеловеку? —
Так говорил Заратустра.
О
базарных мухах
Беги,
мой друг, в своё
уединение!
Я вижу, ты оглушён
шумом великих
людей и исколот
жалами маленьких.
С достоинством
умеют лес и
скалы хранить
молчание вместе
с тобою. Опять
уподобься
твоему любимому
дереву с раскинутыми
ветвями: тихо,
прислушиваясь,
склонилось
оно над морем.
Где кончается
уединение,
там начинается
базар; и где
начинается
базар, начинается
и шум великих
комедиантов,
и жужжанье
ядовитых мух.
В мире самые
лучшие вещи
ничего ещё
не стоят, если
никто не представляет
их; великими
людьми называет
народ этих
представителей.
Плохо понимает
народ великое,
т. е. творящее.
Но любит он
всех представителей
и актёров
великого.
Вокруг
изобретателей
новых ценностей
вращается
мир — незримо
вращается
он. Но вокруг
комедиантов
вращается
народ и слава
— таков порядок
мира.
У комедианта
есть дух, но
мало совести
духа. Всегда
верит он в то,
чем он заставляет
верить сильнее
всего, — верить
в себя
самого!
Завтра у него
новая вера,
а послезавтра
— ещё более
новая. Чувства
его быстры,
как народ, и
настроения
переменчивы.
Опрокинуть
— называется
у него: доказать.
Сделать сумасшедшим
— называется
у него: убедить.
А кровь для
него лучшее
из всех оснований.
Истину, проскальзывающую
только в тонкие
уши, называет
он ложью и ничем.
Поистине, он
верит только
в таких богов,
которые производят
в мире много
шума!
Базар
полон праздничными
скоморохами
— и народ хвалится
своими великими
людьми! Для
него они —
господа минуты.
Но минута
настойчиво
торопит их:
оттого и они
торопят тебя.
И от тебя хотят
они услышать
Да или Нет. Горе,
ты хочешь сесть
между двух
стульев?
Не
завидуй этим
безусловным,
настойчиво
торопящим,
ты, любитель
истины! Никогда
ещё истина
не повисала
на руке безусловного.
От этих стремительных
удались в
безопасность:
лишь на базаре
нападают с
вопросом: да
или нет?
Медленно
течёт жизнь
всех глубоких
родников: долго
должны они
ждать, прежде
чем узнают,
что упало в
их глубину.
В сторону от
базара и славы
уходит всё
великое: в
стороне от
базара и славы
жили издавна
изобретатели
новых ценностей.
Беги, мой друг,
в своё уединение:
я вижу тебя
искусанным
ядовитыми
мухами. Беги
туда, где веет
суровый, свежий
воздух!
Беги
в своё уединение!
Ты жил слишком
близко к маленьким,
жалким людям.
Беги от их
невидимого
мщения! В отношении
тебя они только
мщение.
Не
поднимай руки
против них!
Они — бесчисленны,
и не твоё назначение
быть махалкой
от мух.
Бесчисленны
эти маленькие,
жалкие люди;
и не одному
уже гордому
зданию дождевые
капли и плевелы
послужили к
гибели.
Ты не
камень, но ты
стал уже впалым
от множества
капель. Ты будешь
ещё изломан
и растрескаешься
от множества
капель.
Усталым
вижу я тебя
от ядовитых
мух, исцарапанным
в кровь вижу
я тебя в сотнях
мест; и твоя
гордость не
хочет даже
возмущаться.
Крови твоей
хотели бы они
при всей невинности,
крови жаждут
их бескровные
души — и потому
они кусают
со всей невинностью.
Но ты глубокий,
ты страдаешь
слишком глубоко
даже от малых
ран; и прежде
чем ты излечивался,
такой же ядовитый
червь уже полз
по твоей руке.
Ты кажешься
мне слишком
гордым, чтобы
убивать этих
лакомок. Но
берегись, чтобы
не стало твоим
назначением
выносить их
ядовитое насилие!
Они жужжат
вокруг тебя
со своей похвалой:
навязчивость
— их похвала.
Они хотят
близости твоей
кожи и твоей
крови.
Они
льстят тебе,
как богу или
дьяволу; они
визжат перед
тобою, как перед
богом или
дьяволом. Ну
что ж! Они —
льстецы и
визгуны, и ничего
более.
Также
бывают они
часто любезны
с тобою. Но это
всегда было
хитростью
трусливых.
Да, трусы хитры!
Они много
думают о тебе
своей узкой
душою — подозрительным
кажешься ты
им всегда! Всё,
о чём много
думают, становится
подозрительным.
Они наказывают
тебя за все
твои добродетели.
Они вполне
прощают тебе
только — твои
ошибки.
Потому
что ты кроток
и справедлив,
ты говоришь:
«Невиновны
они в своём
маленьком
существовании».
Но их узкая
душа думает:
«Виновно всякое
великое существование».
Даже когда
ты снисходителен
к ним, они всё-таки
чувствуют,
что ты презираешь
их; и они возвращают
тебе твоё
благодеяние
скрытыми
злодеяниями.
Твоя гордость
без слов всегда
противоречит
их вкусу; они
громко радуются,
когда ты бываешь
достаточно
скромен, чтобы
быть тщеславным.
То, что мы узнаём
в человеке,
воспламеняем
мы в нём. Остерегайся
же маленьких
людей!
Перед
тобою чувствуют
они себя маленькими,
и их низость
тлеет и разгорается
против тебя
в невидимое
мщение.
Разве
ты не замечал,
как часто
умолкали они,
когда ты подходил
к ним, и как сила
их покидала
их, как дым
покидает
угасающий
огонь?
Да, мой
друг, укором
совести являешься
ты для своих
ближних: ибо
они недостойны
тебя. И они
ненавидят
тебя и охотно
сосали бы твою
кровь.
Твои
ближние будут
всегда ядовитыми
мухами; то, что
есть в тебе
великого, —
должно делать
их ещё более
ядовитыми и
ещё более
похожими на
мух.
Беги, мой
друг, в своё
уединение,
туда, где веет
суровый, свежий
воздух! Не твоё
назначение
быть махалкой
от мух. —
Так
говорил Заратустра.
О
целомудрии
Я
люблю лес. В
городах трудно
жить: там слишком
много похотливых
людей.
Не лучше
ли попасть
в руки убийцы,
чем в мечты
похотливой
женщины?
И
посмотрите
на этих мужчин:
их глаза говорят
— они не знают
ничего лучшего
на земле, как
лежать с женщиной.
Грязь на дне
их души; и горе,
если у грязи
их есть ещё
дух!
О, если
бы вы совершенны
были, по крайней
мере как звери!
Но зверям
принадлежит
невинность.
Разве я советую
вам убивать
свои чувства?
Я советую вам
невинность
чувств.
Разве
целомудрие
я советую вам?
У иных целомудрие
есть добродетель,
но у многих
почти что порок.
Они, быть может,
воздерживаются
— но сука-чувственность
проглядывает
с завистью
во всём, что
они делают.
Даже до высот
их добродетели
и вплоть до
сурового духа
их следует
за ними это
животное и
его смута.
И
как ловко умеет
сука-чувственность
молить о куске
духа, когда
ей отказывают
в куске тела!
Вы любите
трагедии и
всё, что раздирает
сердце? Но я
отношусь
недоверчиво
к вашей суке.
У вас слишком
жестокие глаза,
и вы похотливо
смотрите на
страдающих.
Не переоделось
ли только ваше
сладострастие
и теперь называется
состраданием!
И это знамение
даю я вам: многие
желавшие изгнать
своего дьявола
сами вошли
при этом в
свиней.
Кому
тягостно
целомудрие,
тому надо его
отсоветовать:
чтобы не сделалось
оно путём в
преисподнюю,
т. е. грязью и
похотью души.
Разве я говорю
о грязных вещах?
По-моему, это
не есть ещё
худшее.
Познающий
не любит погружаться
в воду истины
не тогда, когда
она грязна,
но когда она
мелкая.
Поистине,
есть целомудренные
до глубины
души: они более
кротки сердцем,
они смеются
охотнее и больше,
чем вы.
Они
смеются также
и над целомудрием
и спрашивают:
«Что такое
целомудрие?
Целомудрие
не есть ли
безумие? Но
это безумие
пришло к нам,
а не мы к нему.
Мы предложили
этому гостю
приют и сердце:
теперь он живёт
у нас — пусть
остаётся, сколько
хочет!»
Так
говорил Заратустра.
О
друге
«Всегда
быть одному
слишком много
для меня» —
так думает
отшельник.
«Всегда один
и один — это
даёт со временем
двух».
Я
и меня
всегда слишком
усердствуют
в разговоре;
как вынести
это, если бы
не было друга?
Всегда для
отшельника
друг является
третьим: третий
— это пробка,
мешающая
разговору
двух опуститься
в бездонную
глубь.
Ах,
существует
слишком много
бездонных
глубин для
всех отшельников!
Поэтому так
страстно жаждут
они друга и
высоты его.
Наша вера в
других выдаёт,
где мы охотно
хотели бы верить
в самих себя.
Наша тоска
по другу является
нашим предателем.
И часто с помощью
любви хотят
лишь перескочить
через зависть.
Часто нападают
и создают себе
врагов, чтобы
скрыть, что
и на тебя могут
напасть.
«Будь
хотя бы моим
врагом!» — так
говорит истинное
почитание,
которое не
осмеливается
просить о дружбе.
Если ты хочешь
иметь друга,
ты должен вести
войну за него;
а чтобы вести
войну, надо
уметь
быть врагом.
Ты должен в
своём друге
уважать ещё
врага. Разве
ты можешь близко
подойти к своему
другу и не
перейти к нему?
В своём друге
ты должен иметь
своего лучшего
врага. Ты должен
быть к нему
ближе всего
сердцем, когда
ты противишься
ему.
Ты не хочешь
перед другом
своим носить
одежды? Для
твоего друга
должно быть
честью, что
ты даёшь ему
себя, каков
ты есть? Но он
за это посылает
тебя к чёрту!
Кто не скрывает
себя, возмущает
этим других:
так много имеете
вы оснований
бояться наготы!
Да, если бы вы
были богами,
вы могли бы
стыдиться
своих одежд!
Ты не можешь
для своего
друга достаточно
хорошо нарядиться:
ибо ты должен
быть для него
стрелою и тоскою
по сверхчеловеку.
Видел ли ты
своего друга
спящим, чтобы
знать, как он
выглядит? Что
такое лицо
твоего друга?
Оно — твоё
собственное
лицо на грубом,
несовершенном
зеркале.
Видел
ли ты своего
друга спящим?
Испугался
ли ты, что так
выглядит твой
друг? О мой друг,
человек есть
нечто, что должно
превзойти.
Мастером в
угадывании
и молчании
должен быть
друг: не всего
следует тебе
домогаться
взглядом. Твой
сон должен
выдать тебе,
что делает
твой друг, когда
бодрствует.
Пусть будет
твоё сострадание
угадыванием:
ты должен сперва
узнать, хочет
ли твой друг
сострадания.
Быть может,
он любит в тебе
несокрушённый
взор и взгляд
вечности.
Пусть
будет сострадание
к другу сокрыто
под твёрдой
корой, на ней
должен ты
изгрызть себе
зубы. Тогда
оно будет иметь
свою тонкость
и сладость.
Являешься
ли ты чистым
воздухом, и
одиночеством,
и хлебом, и
лекарством
для своего
друга? Иной
не может избавиться
от своих собственных
цепей, но является
избавителем
для друга.
Не
раб ли ты? Тогда
ты не можешь
быть другом.
Не тиран ли
ты? Тогда ты
не можешь иметь
друзей.
Слишком
долго в женщине
были скрыты
раб и тиран.
Поэтому женщина
не способна
ещё к дружбе:
она знает только
любовь.
В любви
женщины есть
несправедливость
и слепота ко
всему, чего
она не любит.
Но и в знаемой
любви женщины
есть всегда
ещё внезапность,
и молния, и ночь
рядом со светом.
Ещё не способна
женщина к дружбе:
женщины всё
ещё кошки и
птицы. Или, в
лучшем случае,
коровы.
Ещё
не способна
женщина к дружбе.
Но скажите
мне вы, мужчины,
кто же среди
вас способен
к дружбе?
О
мужчины, ваша
бедность и
ваша скупость
души! Сколько
даёте вы другу,
столько даю
я даже своему
врагу и не
становлюсь
от того беднее.
Существует
товарищество;
пусть будет
и дружба!
Так
говорил Заратустра.
О
тысяче и одной
цели
Много
стран видел
Заратустра
и много народов
— так открыл
он добро и зло
многих народов.
Большей власти
не нашёл Заратустра
на земле, чем
добро и зло.
Ни один народ
не мог бы жить,
не сделав сперва
оценки: если
хочет он сохранить
себя, он не
должен оценивать
так, как оценивает
сосед.
Многое,
что у одного
народа называлось
добром, у другого
называлось
глумлением
и позором —
так нашёл я.
Многое, что
нашёл я, здесь
называлось
злом, а там
украшалось
пурпурной
мантией почести.
Никогда один
сосед не понимал
другого: всегда
удивлялась
душа его безумству
и злобе соседа.
Скрижаль
добра висит
над каждым
народом. Взгляни,
это скрижаль
преодолений
его; взгляни,
это голос воли
его к власти.
Похвально
то, что кажется
ему трудным;
всё неизбежное
и трудное
называет он
добром; а то,
что ещё освобождает
от величайшей
нужды, — редкое
и самое трудное
— зовёт он
священным.
Всё способствующее
тому, что он
господствует,
побеждает и
блестит на
страх и зависть
своему соседу,
— всё это означает
для него высоту,
начало, мерило
и смысл всех
вещей.
Поистине,
брат мой, если
узнал ты потребность
народа, и страну,
и небо, и соседа
его, ты, несомненно,
угадал и закон
его преодолении,
и почему он
восходит по
этой лестнице
к своей надежде.
«Всегда ты
должен быть
первым и стоять
впереди других;
никого не должна
любить твоя
ревнивая душа,
кроме друга»
— слова эти
заставляли
дрожать душу
грека; и шёл
он своей стезёю
величия.
«Говорить
правду и хорошо
владеть луком
и стрелою»
казалось в
одно и то же
время и мило
и тяжело тому
народу, от
которого идёт
имя моё, — имя,
которое для
меня в одно
и то же время
и мило и тяжело.
«Чтить отца
и матерь и до
глубины души
служить воле
их» — эту скрижаль
преодоления
навесил на
себя другой
народ и стал
чрез это могучим
и вечным.
«Соблюдать
верность и
ради верности
полагать честь
и кровь даже
на дурные и
опасные дела»
— так поучаясь,
преодолевал
себя другой
народ, и, так
преодолевая
себя, стал он
чреват великими
надеждами.
Поистине,
люди дали себе
всё добро и
всё зло своё.
Поистине, они
не заимствовали
и не находили
его, оно не упало
к ним, как глас
с небес.
Человек
сперва вкладывал
ценности в
вещи, чтобы
сохранить
себя, — он создал
сперва смысл
вещам, человеческий
смысл! Поэтому
называет он
себя «человеком»,
т. е. оценивающим.
Оценивать
— значит созидать:
слушайте, вы,
созидающие!
Оценивать —
это драгоценность
и жемчужина
всех оцененных
вещей.
Через
оценку впервые
является
ценность; и
без оценки
был бы пуст
орех бытия.
Слушайте, вы,
созидающие!
Перемена
ценностей —
это перемена
созидающих.
Постоянно
уничтожает
тот, кто должен
быть созидателем.
Созидающими
были сперва
народы и лишь
позднее отдельные
личности;
поистине, сама
отдельная
личность есть
ещё самое юное
из творений.
Народы некогда
наносили на
себя скрижаль
добра. Любовь,
желающая
господствовать,
и любовь, желающая
повиноваться,
вместе создали
себе эти скрижали.
Тяга к стаду
старше происхождением,
чем тяга к Я;
и покуда чистая
совесть именуется
стадом, лишь
нечистая совесть
говорит: Я.
Поистине,
лукавое Я,
лишённое любви,
ищущее своей
пользы в пользе
многих, — это
не начало стада,
а гибель его.
Любящие были
всегда и созидающими,
они создали
добро и зло.
Огонь любви
и огонь гнева
горит на именах
всех добродетелей.
Много стран
видел Заратустра
и много народов;
большей власти
не нашёл Заратустра
на земле, чем
дела любящих:
«добро» и «зло»
— имя их.
Поистине,
чудовищем
является власть
этих похвал
и этой хулы.
Скажите, братья,
кто победит
его мне? Скажите,
кто набросит
этому зверю
цепь на тысячу
голов?
Тысяча
целей существовала
до сих пор, ибо
существовала
тысяча народов.
Недостает
ещё только
цепи для тысячи
голов, недостаёт
единой цели.
Ещё у человечества
нет цели.
Но
скажите же
мне, братья
мои: если человечеству
недостаёт
ещё цели, то,
быть может,
недостает
ещё и его самого?
—
Так говорил
Заратустра.
О
любви к ближнему
Вы
жмётесь к
ближнему, и
для этого есть
у вас прекрасные
слова. Но я
говорю вам:
ваша любовь
к ближнему
есть ваша дурная
любовь к самим
себе.
Вы бежите
к ближнему
от самих себя
и хотели бы
из этого сделать
себе добродетель;
но я насквозь
вижу ваше
«бескорыстие».
Ты
старше, чем
Я;
Ты
признано
священным,
но ещё не Я:
оттого жмётся
человек к
ближнему.
Разве
я советую вам
любовь к ближнему?
Скорее я советую
вам бежать
от ближнего
и любить дальнего!
Выше любви
к ближнему
стоит любовь
к дальнему
и будущему;
выше ещё, чем
любовь к человеку,
ставлю я любовь
к вещам и призракам.
Этот призрак,
витающий перед
тобою, брат
мой, прекраснее
тебя; почему
же не отдаёшь
ты ему свою
плоть и свои
кости? Но ты
страшишься
и бежишь к своему
ближнему.
Вы
не выносите
самих себя
и недостаточно
себя любите;
и вот вы хотели
бы соблазнить
ближнего на
любовь и позолотить
себя его заблуждением.
Я хотел бы,
чтобы все ближние
и соседи их
стали для вас
невыносимы;
тогда вы должны
бы были из самих
себя создать
своего друга
с переполненным
сердцем его.
Вы приглашаете
свидетеля,
когда хотите
хвалить себя;
и когда вы
склонили его
хорошо думать
о вас, сами вы
хорошо думаете
о себе.
Лжёт
не только тот,
кто говорит
вопреки своему
знанию, но ещё
больше тот,
кто говорит
вопреки своему
незнанию. Именно
так говорите
вы о себе при
общении с другими
и обманываете
соседа насчёт
себя.
Так говорит
глупец: «Общение
с людьми портит
характер,
особенно когда
нет его».
Один
идёт к ближнему,
потому что
он ищет себя,
а другой — потому
что он хотел
бы потерять
себя. Ваша дурная
любовь к самим
себе делает
для вас из
одиночества
тюрьму.
Дальние
оплачивают
вашу любовь
к ближнему;
и если вы соберётесь
впятером, шестой
должен всегда
умереть.
Я не
люблю ваших
празднеств;
слишком много
лицедеев находил
я там, и даже
зрители вели
себя часто
как лицедеи.
Не о ближнем
учу я вас, но
о друге. Пусть
друг будет
для вас праздником
земли и предчувствием
сверхчеловека.
Я учу вас о
друге и переполненном
сердце его.
Но надо уметь
быть губкою,
если хочешь
быть любимым
переполненными
сердцами.
Я
учу вас о друге,
в котором мир
предстоит
завершённым,
как чаша добра,
— о созидающем
друге, всегда
готовом подарить
завершённый
мир.
И как мир
развернулся
для него, так
опять он свёртывается
вместе с ним,
подобно становлению
добра и зла,
подобно становлению
цели из случая.
Будущее и
самое дальнее
пусть будет
причиною твоего
сегодня: в своём
друге ты должен
любить сверхчеловека
как свою причину.
Братья мои,
не любовь к
ближнему советую
я вам — я советую
вам любовь
к дальнему.
Так говорил
Заратустра.
О
пути созидающего
Ты
хочешь, брат
мой, идти в
уединение?
Ты хочешь искать
дороги к самому
себе? Помедли
ещё немного
и выслушай
меня.
«Кто
ищет, легко
сам теряется.
Всякое уединение
есть грех»
— так говорит
стадо. И ты долго
принадлежал
к стаду.
Голос
стада будет
звучать ещё
и в тебе! И когда
ты скажешь:
«у меня уже
не одна
совесть с вами»,
— это будет
жалобой и
страданием.
Смотри, само
это страдание
породила ещё
единая
совесть: и
последнее
мерцание этой
совести горит
ещё на твоей
печали.
Но ты
хочешь следовать
голосу своей
печали, который
есть путь к
самому себе?
Покажи же мне
на это своё
право и свою
силу!
Являешь
ли ты собой
новую силу
и новое право?
Начальное
движение?
Самокатящееся
колесо? Можешь
ли ты заставить
звёзды вращаться
вокруг себя?
Ах, так много
вожделеющих
о высоте! Так
много видишь
судорог честолюбия!
Докажи мне,
что ты не из
вожделеющих
и не из честолюбцев!
Ах, как много
есть великих
мыслей, от
которых проку
не более, чем
от воздуходувки:
они надувают
и делают ещё
более пустым.
Свободным
называешь
ты себя? Твою
господствующую
мысль хочу
я слышать, а
не то, что ты
сбросил ярмо
с себя.
Из тех
ли ты, что имеют
право
сбросить ярмо
с себя? Таких
не мало, которые
потеряли свою
последнюю
ценность, когда
освободились
от рабства.
Свободный
от чего? Какое
дело до этого
Заратустре!
Но твой ясный
взор должен
поведать мне:
свободный
для
чего?
Можешь ли ты
дать себе своё
добро и своё
зло и навесить
на себя свою
волю, как закон?
Можешь ли ты
быть сам своим
судьёю и мстителем
своего закона?
Ужасно быть
лицом к лицу
с судьёю и
мстителем
собственного
закона. Так
бывает брошена
звезда в пустое
пространство
и в ледяное
дыхание одиночества.
Сегодня ещё
страдаешь
ты от множества,
ты, одинокий:
сегодня ещё
есть у тебя
всё твоё мужество
и твои надежды.
Но когда-нибудь
ты устанешь
от одиночества,
когда-нибудь
гордость твоя
согнётся и
твоё мужество
поколеблется.
Когда-нибудь
ты воскликнешь:
«я одинок!»
Когда-нибудь
ты не увидишь
более своей
высоты, а твоё
низменное
будет слишком
близко к тебе;
твоё возвышенное
будет даже
пугать тебя,
как призрак.
Когда-нибудь
ты воскликнешь:
«Всё — ложь!»
Есть чувства,
которые грозят
убить одинокого;
если